Окрестности Нового Орлеана
1863
Он был здесь…
Дома.
Здесь было все, что он знал и любил.
Сидя на своем высоком чалом жеребце, на котором скакал с мест сражений от самого Шарпсбурга, Виллиамсбурга, Шилоха и того дальше, Слоун Флинн смотрел на юг.
Земля. Богатая, плодородная, насколько хватает глаз…
Но стоило повернуться и посмотреть на север…
Палатки, выстроенные в идеальном военном порядке. Горят походные костры, бойцы чистят оружие. Поглядишь в одну сторону — там красота, покой и совершенство, а поглядишь в другую — и увидишь землю, которая вскоре пропитается кровью своих сыновей, землю, предназначенную к разорению.
Война лишила его иллюзий. Война была ужасной и жестокой. Он узнал, что война — это не только смерть, это крики искалеченных, изуродованных людей. Это слепой, которому выжгло глаза пушечным огнем, ковыляющий среди воронок. Это земля, усеянная оторванными конечностями и телами убитых и раненых. Это — что ужаснее всего — горе близких, рыдающих над мертвецами.
Любой, кто считал войну лучшим средством для устранения разногласий, просто не был у Шарпсбурга, штат Мериленд, не видел реки Энтиетем, которая от крови побурела, точно Красное море, и тянулась среди полей яркой карнавальной лентой.
Слоун начал войну капитаном кавалерии в Луизиане. Но это было давно. А теперь он служил в милиции, под командованием Джеба Стюарта, в армии северной Вирджинии. Их направили к югу, на разведку в долину Миссисипи, но потом отозвали обратно на север.
Вот бы плюнуть на все и махнуть домой…
Но это было бы не по-мужски. Он не мог, проснувшись однажды утром, заявить своим командирам и бойцам, что война — это зло и не несет ничего, кроме горя, и потому он их покидает и уходит домой. Он дрался и дрался, чтобы победить, потому что победа — это тоже война. Громкий клич защитить права Конфедерации, некогда звучавший в его сердце, точно горн, превратился в сдавленный всхлип. Вот если бы они все вернулись домой и притащили политиков и конгрессменов на поле боя, чтобы те посмотрели на изувеченные окровавленные тела их сыновей, то войне был бы конец.
Но они этого не сделали. И теперь их собирали для новой битвы. Нет, отвоевывать Новый Орлеан было пока не время. Им предстоял бросок на север. Генерал Роберт Ли собирал войска со всего Юга, желая сровнять с землей города, фермы и пастбища янки, потому что его возлюбленная Вирджиния лежала в руинах, разоренная и поруганная.
Слоун снова бросил тоскливый взгляд в сторону дома.
Плантация Флиннов не была ни большой, ни богатой. Но там был дом. Его дом.
Она, наверное, сейчас там. Фиона Макфарлейн. По правде говоря, не так давно она стала Фионой Макфарлейн Флинн, но из-за войны это держали в секрете.
Как давно они не виделись…
Когда ее собственный дом, Оаквуд, разрушили еще в самом начале войны, Фиона перебралась к ним, на плантацию Флиннов. Дом у них был скромный — его семья приехала в Луизиану без денег, хотя и с большим желанием работать, — но для Фионы нашлось место. Иначе и быть не могло.
Он знал, что их хозяйство теперь в упадке. Несмотря на войну, он переписывался с кузеном Бренданом, лейтенантом в армии северян. Он знал, что им тяжело. С тех пор как Новый Орлеан перешел под контроль янки, Брендан все время проводил на плантации и в письмах ничего не скрывал. Пусть они были бы смертными врагами на поле боя, но они все же оставались братьями, что делало их переписку опасной для обоих. Брендан писал о коменданте их округа Батлере по прозвищу Зверь и что тот велел населению избегать контактов с солдатами. И это предостережение исходило от офицера федералов… Лучше было не думать о том, что все это значит…
Слоун еще мгновение помедлил, зная, что должен скакать на север, иначе его бойцов заметит неприятель и крупной стычки тогда не избежать. Но он был так близко… К дому… И к Фионе.
Один час ничего не решает. Всего час. Толпа всадников сразу привлекла бы внимание, но он ведь один, он проскочит…
Нет. Это война, и у него приказ.
Он пришпорил коня и поскакал к югу, вопреки голосу здравого смысла, звучащего в голове.
Вскоре он въехал в длинную дубовую аллею, ведущую к дому. Отсюда дом казался по-прежнему прекрасным. Элегантный, построенный в классическом стиле, с просторной анфиладой на первом этаже, так что свежий ветерок реки, проходя насквозь, остужал его в летнюю жару. Балконы на первом и втором этажах были по-прежнему увиты плющом с проглядывающими кое-где цветами. В детстве он помогал строить этот дом. От одного только взгляда его окатило волной мучительной ностальгии.
По главной аллее он не поехал. Он углубился в рощу, окружавшую дом, затем промчался по заросшим, запущенным полям и подъехал к дому сзади. Привязав Пегаса к дереву, он направился в конюшню, которая располагалась на заднем дворе. Генри, их управляющий, был там. Сухощавый Генри, в жилах которого кровь чокто мешалась с гаитянской и, наверное, немецкой, цветной свободный человек, всегда был настоящим хозяином поместья, сколько Слоун его помнил.
— Генри? — позвал он тревожным шепотом.
Генри, занятый ремонтом седла, с улыбкой поднял голову. Его резкие черты были неподвластны времени.
— Слоун?
Слоун вышел из-за стога сена.
Генри бросил иглу с кожаной ниткой, и они обнялись. Но Генри тут же отстранился, помрачнев.
— В доме двое солдат, — тихо сообщил он, — они с утра здесь.
Слоун нахмурился.
— Солдаты? Что им нужно?
— Что им нужно? — с горечью переспросил Генри. — Теперь, когда Новый Орлеан пал, они тут хозяева.
Слоун еще сильнее нахмурился, гоня от себя мысли о предостережении Зверя — Батлера.
— А где все? Кто-нибудь еще есть в доме? Про мать я знаю. Брендан написал мне, что она умерла прошлым летом. — Узнай он об этом вовремя, он все равно не смог бы приехать на похороны — тогда он был слишком занят при Шарпсбурге. — А где Фиона, Мисси, Джордж? Они здесь? — Мисси и Джордж служили у них так же давно, как и Генри.
— Да… Они все дома, — помявшись, отвечал Генри. — Но мисс Фиона… она сказала, чтобы я не мешался там… Если что — она меня позовет.
Посмотрев на Генри, Слоун понял, отчего Фиона велела ему уйти. Он хорошо знал Фиону. Она боялась, что к ним в дом пришли не самые сливки армии северян. Она не хотела, чтобы они убили Генри, если, в случае чего, он попытается ее защитить.
Слоун отвел взгляд и посмотрел вдаль. Поведение Генри его настораживало. Что же там происходит?
— Генри, что такое? Что, черт возьми, происходит? — требовательно спросил он.
— Да ничего. Ничего. Просто… Вас так долго не было… Почти год.
— А это тут при чем? — Слоун в упор взглянул на него.
— Брендана тоже сейчас нет… А когда он дома… Они нас не трогают, потому что это дом его родственника.
— И что же?
— Я просто говорю, что он уехал. — Генри глубоко вздохнул. — Ничего хорошего. Это плохо, вот что. Янки — это одно дело. Не все они мерзавцы. Но есть еще местные, которые за деньги готовы на все. Я хожу в город, когда могу, чтобы послушать, узнать, что происходит. — Генри на мгновение потупился. — Один такой… он ищет девушек. Для своего знакомого офицера. И потом их уж больше не видят. Я как могу стараюсь отвести его отсюда, запудрить ему мозги… Но другие-то не молчат. Некоторые любят почесать языком, выбалтывают ему, где какая женщина живет одна… Мисс Фиона-то все отмахивается, но это очень опасно…
Сердце в груди у Слоуна остановилось. Вот оно, значит, как. Старина Генри пытается уберечь Фиону от беды… А она почему-то уверена, что сможет без посторонней помощи справиться с двумя вражескими солдатами. Кровь в его жилах похолодела от страха.
Когда он повернулся, чтобы выйти из конюшни, Генри попробовал его остановить. Генри был здоровый малый, но Слоун размахнулся и крепко врезал ему по челюсти. Тот упал, застонав. Как бы Слоуну ни было его жаль, он не собирался втягивать его в разборки с оккупантами. В этой битве он должен сражаться в одиночку.
Слоун взвел затвор винтовки — магазинной винтовки, которую забрал у убитого при Шарпсбурге, и направился к дому. Почти сразу он услышал крик. И увидел ее, выбегающую из спальни на балкон второго этажа.
Фиона.
Ее прекрасные волосы медного цвета развевались у нее за спиной, а черты лица были искажены страхом, хрупкое тело напряглось в отчаянном усилии.
Ее преследовал мужчина. Он смеялся, видя, как она напугана.
Вскинув винтовку, Слоун ринулся к дому.
Плантация Флиннов
Наши дни
Это было восхитительно. Надо же, какое везение! Это обещало стать самым удивительным приключением в ее жизни.
Шейла Андерсен с фонариком в руке пробиралась сквозь тьму. Записка жгла ей карман.
«Ждите меня на плантации Флиннов. В полночь. Я знаю правду, стоящую за легендой».
Она не знала, кто послал ей записку, но догадывалась, что один из членов общества любителей истории — может быть, ее тайный поклонник, намного ее старше. После смерти Амелии Флинн наследники собирались продавать поместье. Общество должно было изыскать способ выкупить его и сохранить. От властей штата или от правительства помощи ждать не приходилось. В Новом Орлеане было много старых домов, а свободного места — мало. Территория бурно развивалась, корпорации скупали земли вдоль реки. Их общество нуждалось в фактах, доказывающих, что дом Флиннов — исторически ценный объект, чтобы те, кто любил историю своих родных мест и все, что с ней связано, успели собрать деньги и выкупить дом прежде, чем он уйдет с молотка.
Вот что привело ее ночью на старое семейное кладбище Флиннов. Она кралась в темноте, прикрывая ладонью луч фонарика, чтобы остаться незамеченной на своем пути к правде, стоящей за легендами, которые окружали плантацию. Она надеялась, что этих сведений будет достаточно для подтверждения исторического значения дома.
Ее обуревала смесь страха и восторга. Все было как в фильме ужасов или на американских горках, но только еще острее. О старом поместье ходили жуткие легенды. Местные жители утверждали, что там водятся привидения. Началось все с того, что Флинны перестреляли друг друга в своем родовом гнезде.
Правда, скрытая за легендой.
Легенда поражала воображение. Была одна женщина и двое мужчин. Двоюродные братья, сражавшиеся по разные стороны войны, которую именовали здесь Северной агрессией. Мужчины убили друг друга на заднем дворе. Она тоже умерла… но ее крики, как рассказывают, и по сей день раздаются в округе, а на балконе второго этажа мелькает ослепительно-белая фигура.
Шейла остановилась за деревьями, вбирая в себя атмосферу места и с волнением и страхом разглядывая безлюдный темный особняк. Последняя владелица, Амелия Флинн, умерла — в той же комнате, где и родилась много лет назад. Ее подруга Кендалл Монтгомери, которая ухаживала за ней, уехала.
…Дневная жара спала, с реки потянуло сыростью. Из клубов тумана в темноту поднимались надгробные камни и кресты, мрамор серебрился в лучах лунного света.
Привидения нигде не было видно, но сердце Шейлы бешено билось.
— Шейла, сюда!
Она вздрогнула от испуга. Но голос — мужской голос — был настоящий, и она улыбнулась, подумав, что сейчас узнает, кто этот незнакомец, решивший разделить с ней столь важную информацию.
Она заторопилась. Сейчас! Она была на пороге исторического открытия.
— Куда?
Она бросилась напролом через кустарник, споткнулась о могильную плиту и упала, роняя фонарик. Стекло лопнуло и рассыпалось. Теперь путь ей освещала лишь луна, чьи лучи пронзали волнистый туман. Лежа на земле, она представила себе женщину в белом, мечущуюся на балконе, и ее сердце гулко и тяжело забилось.
Она вскочила, на мгновение поддавшись страху.
— Шейла!
Она двигалась почти вслепую — из-за темноты и тумана. Пусть она не раз бывала на этом кладбище, но это было днем, а сейчас она растерялась, не зная, куда идти. Она опасливо продвигалась в ту сторону, откуда, как ей казалось, раздавался голос. Она снова споткнулась, но успела уцепиться за рассыпающийся склеп и не упала. Луна скрылась за тучей, оставив ее в кромешной тьме.
— Шейла? — раздался шепот где-то рядом.
— Помогите мне, — отозвалась она, — я потеряла фонарь. — Лишь услышав дрожь в собственном голосе, она осознала, что по-настоящему испугана.
За несколько секунд ее неясные страхи превратились в настоящую панику. Какая же она дура, что пришла сюда. Бегать по заброшенному кладбищу среди ночи лишь потому, что некий аноним прислал ей записку. О чем она думала?
Она сейчас же идет обратно к машине и едет домой. Там она выпьет большой бокал вина и отругает себя за свой идиотизм.
— Я здесь, — нетерпеливо напомнил голос.
— Да пошел ты, — пробормотала она.
Она хотела повернуться и бежать, но тут огромная черная тень накинулась на нее, толкая. Она машинально вытянула руки, чтобы не упасть, и вдруг ее руки куда-то провалились — раздался скрежет ржавого металла. Потом она почувствовала новый толчок в спину. И закричала — потому что она падала…
Плантация Флиннов
1863 год
Брендан Флинн привез пленного в штаб генерала Батлера в Новом Орлеане. К слову, самого генерала, пользующегося дурной славой, он никогда не видел.
Билл Харви — бродяга и редкий мерзавец, ко двору пришедшийся в армии, если низость, порочность и даже садизм можно приписать к положительным для солдата качествам, — болтался у штаба, когда он прибыл.
— Эй, Флинн!
— Здорово, — буркнул Брендан, берясь за ручку двери.
— Ты приказ-то слышал? — Билл Харви довольно скалился от уха до уха, что служило дурным знаком. — Это ты о чем, Билл?
Билл оскалился шире некуда.
— Ну как же — приказ генерала Батлера насчет женщин, которые за людей нас не считают и все такое. Если они так себя ведут, то, значит, они шлюхи, и нечего их жалеть. А эта — из поместья Флиннов — эта сука хуже всех.
— Фиона? — изумился Брендан.
Фиона была так воспитана, что в любой ситуации оставалась неизменно вежливой. И он предупреждал ее насчет солдат. Он запретил ей приближаться к ним. Плантацию не конфисковали лишь потому, что в случае смерти Слоуна он должен был ее унаследовать. По крайней мере, он нарочно во всеуслышание заявил о своих правах.
— Ага. Мы с ребятами ходили на прошлой неделе возле реки, искали еду, а она на нас как напустится… — начал рассказывать Билл.
Шагнув к нему, Брендан схватил его за горло. Его пальцы змеей сжались вокруг шеи Билла, пришпилив его к столбу, у которого тот недавно лениво отирался. Билл извивался у него в руках, но с Бренданом ему было не совладать. И он знал это.
— Какого черта? — прохрипел он. — Под трибунал захотел?
— Что вы с ней сделали? — сурово спросил Брендан.
— Ничего, ничего, клянусь! — Лицо Билла налилось кровью.
Вокруг них собиралась толпа. Никто из солдат даже не пытался защитить Билла, все лишь молча смотрели. Билл не пользовался любовью товарищей. К тому же жестокость военных, которую доводилось испытывать на себе их братьям — и особенно сестрам, — вызывала у многих тошноту.
— Это все Виктор Гребб… это они с Артом Бинионом… они поехали туда сегодня.
Брендан отпустил его.
— Когда?
Билл потирал шею. Краснота медленно сходила с его лица.
— Сволочь ты, Флинн… — начал было он. — В ту же секунду Брендан снова схватил его и прижал к столбу. — Полчаса назад, — прохрипел Билл.
Брендан выругался. Ведь у него есть связи. Но сейчас эти связи не спасут Фиону. Или маленького сына Слоуна.
Забыв о пленном, которого нужно было передать в штаб, он повернулся и побежал к своему коню. Его Меркурий был взращен на семейной плантации, как и верный Пегас Слоуна. Бедняга, он совсем выдохся. Но Брендан сильно пришпорил его и пустил в галоп по улице, которая выходила на разбитую, изрезанную бороздами дорогу, истоптанную лошадьми и людьми.
Убитую войной.
Будь проклята эта война и смерть. Будь прокляты обстоятельства, позволяющие людям забывать границы между добром и злом, забывать о милосердии и человечности.
Волосы у него на затылке зашевелились при мысли о Викторе Греббе. Он был настоящий маньяк. Приглянувшиеся ему женщины бесследно исчезали.
Путь до плантации был далек и труден. Брендан нахлестывал коня, надеясь, что успеет помешать насильникам сделать свое черное дело. Но они, конечно, намного опережали его, да и лошади у них были посвежее.
Наконец впереди показался дом. Издалека он выглядел тихим и безмятежным, как в прежние времена. До войны.
Война началась из-за убеждений, из-за земли. Но это тут при чем?
Он мчался по дубовой аллее, думая лишь об одном.
Фиона.
Брендан подъехал к дому как раз в тот момент, когда она, пронзительно вскрикнув, бросилась вниз с балкона. И он увидел врага — во дворе был солдат в форме конфедератов. Тот выстрелил в сторону балкона с бешеным ревом, страшнее которого Брендану еще никогда не доводилось слышать. Выстрел разорвал в клочья тишину прекрасного весеннего утра, и Брендан сделал то, что подобало мужчине, — он сорвал с плеча винтовку и выстрелил во врага.
И лишь когда тот повернулся, смертельно раненный, целясь в Брендана, он узнал солдата, одетого в эту желто-коричневую с серым форму.
Слоун.
Пуля попала ему в грудь. Брендан понял, что убил собственного двоюродного брата. Господи, но это же не нарочно! Не по злому умыслу… О боже, какой ужасный конец им всем, проклятым в глазах потомков…
По иронии судьбы Слоун тоже его убил. Ибо он чувствовал, что умирает.
И тогда он увидел Виктора Гребба, который стоял на балконе, зажимая рану на плече, и бешено ругался. Кровь струилась меж его пальцев — оттуда, куда угодила пуля Слоуна.
Руки Брендана были холодны и уже почти бесчувственны. Собрав последние силы, он поднял винтовку, взвел курок и выстрелил. Выстрелил в Гребба, человека, навлекшего на них проклятие.
Последнее, что он слышал, умирая, был надрывный детский плач в доме. Сын Слоуна. Слоун так и не узнал, что у него есть сын. Брендан не написал ему, полагая, что Фиона сама должна это сделать. Он молился, чтобы ребенок выжил и смог когда-нибудь искупить вину их проклятого семейства. Ибо они были прокляты в памяти и глазах всех людей.
А в глазах Бога?
Вскоре он узнает.
Только надеялся, что Бог — и время — простят их всех.
