Глава 1
НА ПОРОГЕ ВЕСНЫ
Их окружала смерть.
Она грозила оборвать их нити и сегодня явила четыре лика.
Пылающая смерть для тех, кто был слишком серьезно ранен или напуган, чтобы бежать от огненного вихря, пронесшегося по селению. Ледяная смерть для тех, кто бежал вверх по откосу, стремясь выжить. Даже весной налетающий с ледяных равнин ветер грозил гибелью; жизненное тепло вместе с дыханием вырывалось из легких, руки и ноги чернели, словно зимние ветви, и человек превращался в твердокаменную глыбу, покрытую инеем.
Другим была уготована удушающая смерть, она настигала тех, кто пытался бежать вокруг отмели по голубому льду. Касание весны сделало морской лед слабым, словно больной зуб в десне. Лед уже не мог выдержать тяжести человека, ему не хватало крепости. Если под тобой раскалывалась льдина, ты погружался вниз, медленно, с воплями, или пластина просто наклонялась, и ты соскальзывал с нее. В любом случае маслянисто-черная вода была настолько холодной, что замораживала мысли в голове раньше, чем в легких кончался воздух.
Тех, кто остался и принял бой, ждала кровавая смерть, смерть насильственная. Эта смерть валила тебя на лед и била топором или палицей, так что ты не чувствовал ничего, кроме обжигающего холодом льда и обжигающего жара собственной крови и еще пронзительной, парализующей боли от ран. Эта смерть стояла над тобой и наносила удар за ударом, пока ты уже не переставал шевелиться или становился настолько изувечен, что смерть больше не могла на тебя смотреть и с отвращением уходила в поисках следующей души.
Любая из этих четырех смертей обрывала нить жизни в мгновение ока. И у всех четырех смертей были лики балтов.
Балты. Балты принесли в этт[6] аскоманнов смертоносный рассвет. Двадцать лодок. Сезон разбойничьих набегов еще не наступил. Надо было совсем отчаяться, чтобы решиться окровавить снег, когда можно дождаться первой травы и более мягкой погоды.
Двадцать лодок, и все вдобавок оснащены для передвижения по льду под морскими парусами.
Если бы было больше времени, аскоманны могли бы удивиться, почему смерть пришла к ним так рано. Железный Край, где обитали балты, существовал уже двадцать великих лет, но многие поговаривали, что его корни уже подгнили. Говорили, что ему осталось одно лето, в лучшем случае два, а потом океан снова затянет его в глубину, в мир-кузницу.
Владения аскоманнов располагались на длинной отмели ледяного шельфа, были почти не пригодны для земледелия и не предоставляли никакой естественной защиты, но провидцы считали этот участок суши сильной землей и сулили ему долгие годы.
Значит, жажда новых владений. Возможно, так оно и было.
Но Фит отлично понимал, в чем дело. Ничто так не разжигает страсть к убийству, как страх, и ничто не вызывает сильнейшего страха, чем дурная примета. Падающая звезда. Дневная звезда. Цвет льда. Свечение в море. Дым на ледяном шельфе, где нет никаких селений. Неожиданно выброшенный на берег труп. Родившийся у скота или женщины детеныш с врожденными уродствами.
Иногда было достаточно просто плохого сна. Плохого сна, из которого следовало, что племя, обитающее ниже по берегу или за соседним мысом, является источником зла. Протягивая руку за рубахой и клинком, ты убеждал себя в том, что стремишься захватить новые земли, но, прежде чем поднять паруса, не забывал убедиться, что годи[7] липкой сажей нарисовал на твоем лице надежные оберегающие знаки вроде солнечного диска или недремлющего ока.
А плохая примета действительно была. Фит сам ее видел.
И он видел, что грядет. Он достаточно рано заметил приближающиеся к берегу паруса, чтобы протрубить в рог, но слишком поздно, чтобы можно было что-то предпринять. Он просто не дал своим сородичам погибнуть во сне.
В предрассветном сумраке драккары балтов под черными парусами обогнули отмель и, едва заметно вздрогнув, выскочили на прибрежный лед. Застрельщики высадились на берег в дальнем конце косы, стремглав взобрались на снежные холмы и напали на селение аскоманнов с тыла.
После этого были только огонь и бойня. Балты были полукровками огромного роста с длинными лицами и навощенными бородами, блестевшими в солнечных лучах из-под личин шлемов. Они с устрашающей ловкостью орудовали топорами и палицами, а порой и мечами, что указывало на высокое положение их владельцев.
Но не было в них крикливого задора, обычного для грабительских и смертоносных набегов балтов. Молчаливые и напуганные тем, что им предстояло уничтожить, напуганные небесной магией, они в своей мрачной решимости были настроены уничтожить всех, лишь бы избавиться от колдовства. Мужчины, женщины, дети, животные – никто не избегал их ударов. Ни тени милосердия, ни даже мысли взять пленников или рабов. Аскоманнские девушки славились своей красотой, и в селении было немало здоровых девочек, которые со временем могли бы произвести на свет рабов, но в балтах горело лишь одно желание – очиститься от страха.
Секиры падали с влажными шлепками, рассекая плоть и дробя кости, словно рубили заболонь.[8] Боевые молоты производили глухие резкие звуки, словно кирки, вбивающие колья в мокрый лед. Но последующие звуки были еще ужаснее. Вопли агонизирующих и умирающих. Пронзительные крики раненых и искалеченных. Короткие рубящие удары, пока упавший не прекращал попытки подняться, не умолкал, пока он не лишался жизни или не переставал быть единым целым.
Фиту хватило времени, чтобы набросить рубаху и схватить секиру. Вместе с ним взялись за оружие еще несколько хэрсиров,[9] и они вместе встретили стрелков, головой вперед прыгавших сквозь окна и проломы в стенах. Началась паника. Беспорядочная возня в темноте, пахнувшей мочой и дымом.
Секира Фита была сбалансирована для одной руки. Ее изготовили искусные ремесленники, и прочное навершие весило не меньше, чем средний новорожденный мальчишка. Ширина лезвия по всей дуге от верхнего до нижнего кончика была не меньше ладони взрослого мужчины, и точильный камень прикасался к оружию лишь накануне вечером.
Секира – устройство простое, это всего лишь рычаг, увеличивающий силу взмаха руки, передавая ее лезвию. Принцип действия сохраняется независимо от того, рубишь ли ты дерево или человека.
Секира Фита рубила кости, пробивала щиты, раскалывала шлемы, несла смерть и обрывала нити. Он был хэрсиром аскоманнского этта и знал, как постоять за себя.
В селении разгорелась жаркая битва. Фит выбросил из шатра двух прорвавшихся сквозь стены балтов, но в тесном помещении не мог как следует размахнуться. Он понимал, что необходимо выбраться наружу. Его окрик заставил отступить и остальных сражавшихся рядом воинов.
Они выбрались из шатра на затянутый черным дымом двор поселения и сейчас же лицом к лицу столкнулись с балтами в изукрашенных шлемах. И тогда началась настоящая драка. Всеобщая резня. Секиры мелькали, словно крылья ветряной мельницы в шторм.
Фенк упал, когда топор балта рассек ему голень по всей длине. Нога перестала слушаться, и он зарычал от ярости. В следующее мгновение удар палицы сбоку по голове сломал ему шею и оборвал нить. Воин рухнул наземь, из разбитого черепа потекла кровь.
Фит отогнал балта с киркой, испугав его свистящими круговыми взмахами секиры.
Гхейи попытался прикрыть Фита с фланга, применив тактику стены щитов. Но у Гхейи не хватило времени, чтобы взять подходящий щит со стойки с оружием, и в его руке был всего лишь изрядно потрепанный обломок дерева, используемый для тренировки. Копье балта прошло насквозь и пронзило тело, так что внутренности вывалились на снег, словно связка колбас. Гхейи попытался подхватить их, как будто мог вернуть кишки обратно, и тогда все снова было бы в порядке. От внутренностей пошел пар. Гхейи пронзительно крикнул от ужаса и боли. Уже ничего нельзя было сделать, и он знал, что смертельно ранен.
Он снова крикнул, обернувшись к Фиту. Но не от боли. Он разозлился, предчувствуя смерть.
Фит нанес удар милосердия.
Фит бросил последний взгляд на Гхейи, отвернулся и заметил пальцы на снегу. На снегу двора, истоптанному скользящими ногами и перемешанному с кровью. Это были пальцы женщин и детей, отрубленные от поднятых в попытке защититься рук.
Там же на снегу он увидел целую кисть, крошечную ручонку ребенка, прекрасную и неповрежденную. Фит узнал ее по приметному кольцу. Он знал ребенка, которому принадлежала эта рука. Он знал отца этого ребенка.
Фит почувствовал, как его голову заполняет кровавый туман.
Перед ним возник молчаливый и решительно настроенный балт. Фит крепче сжал древко секиры, размахнулся и нанес балту смертельный удар в лицо.
Осталось всего четверо хэрсиров. Фит, Гутокс, Лерн и Бром. И никаких признаков присутствия вождя этта. Вероятно, он уже замертво лежал на покрасневшем снегу вместе со своими хускарлами.[10]
Фит чуял кровь. Запах был невероятно сильным и придавал морозному утреннему воздуху привкус горячей меди. Он чувствовал и внутренности Гхейи тоже. Запах разорванного живота, кишок, желтоватого жира и жар его жизни.
Фит знал, что пора уходить.
Вышнеземец находился в самом дальнем шатре. Даже сами аскоманны предпочитали держать его подальше от остальных людей.
Он сидел, привалившись спиной к подушкам.
– Слушай меня, – прошипел Фит. – Ты меня понимаешь?
– Понимаю. Мой переводчик работает, – ответил побледневший вышнеземец.
– Пришли балты. Двадцать челнов. Они забьют тебя насмерть. Скажи, может, ты предпочитаешь удар милосердия моей секирой?
– Нет, я хочу жить.
– А ты можешь идти?
– Наверно. Только не оставляй меня здесь. Я боюсь волков.
«На Фенрисе нет волков».
Много лет назад вышнеземец рассмеялся, услышав эти слова.
Их произнес уважаемый ученый и хранитель, в прошлом заслуженный итератор по имени Кирил Зиндерман. Вышнеземец, недавно окончивший с отличием университарий в Сардиссе, получил великолепное назначение в восьмимесячную полевую экспедицию, целью которой было исследование и консервация некоторых загадочных инфостержней Новой Александрии, пока песчаные бури и опаляющая радиация не успели окончательно разрушить драгоценные руины, сровняв их с унылой пустыней Нордафрики. Это произошло задолго до того, как вышнеземец решил посетить Фенрис или называться Ахмадом Ибн Русте. В то время ему было всего двадцать пять, и друзья звали его Каспером.
Зиндерман быстро запомнил его имя. Итератор не был руководителем проекта. Его прислали на три недели для консультаций, но ученый не считал зазорным испачкать руки или общаться с младшими членами команды. Он легко сходился с людьми. А имена для него имели большое значение.
Однажды вечером после ужина все сотрудники, как обычно, собрались на базе экспедиции – модульной станции, из которой открывался вид на развалины, – и завели разговор.
Все они ужасно устали. Каждый работал, не соблюдая рекомендованного режима, каждый хотел как можно скорее завершить миссию и сохранить ячейки с цифровой памятью, так долго пролежавшие в руинах. Из-за этого у всех жгло глаза от песка и бессонницы, а от обезвоживания все сильно потеряли в весе.
Ночи могли бы стать временем для восстановления сил, но ученые обнаружили, что их сновидения наводняют информационные призраки Новой Александрии – болтливые фантомы, не дающие возможности спокойно выспаться. Приходилось бодрствовать, чтобы отогнать призраков, и ночи заполнились вялыми беседами и размышлениями, сопровождаемыми завыванием разрушительных вихрей над облученной могилой Новой Александрии, от которых содрогались ставни.
Чтобы не заснуть, они разговаривали обо всем. А Зиндерман, один из величайших эрудитов, которых вышнеземцу довелось узнать за свою долгую жизнь, оказался неутомимым собеседником.
Старшие сотрудники рассказывали о различных местах, которые они повидали за время своей деятельности, а младшие обсуждали места, которые они только надеялись посетить. Это неизбежно привело к составлению суммарного перечня заманчивых объектов, за посещение которых любой ученый, будь то историк или хранитель, отдал бы немало лет жизни, а то и частей тела. Это был список самых таинственных мест во Вселенной, далеких чудес, потаенных уголков и мифических областей, о которых было известно лишь по слухам. Как раз одним из таких мест был Фенрис. Как ни странно, но к концу одной из своих жизней вышнеземец убедился, что к их числу принадлежала и Тизка.
Сам Зиндерман, несмотря на преклонный возраст и огромный опыт, никогда не бывал на Фенрисе. Кроме того, число наблюдателей, посетивших Фенрис, было пугающе мало. Но, по мнению Зиндермана, Фенрис не жаловал посторонних и не мог считаться гостеприимным миром. В его экстремальных природных условиях даже хорошо подготовленный человек мог считать, что ему повезло, сумей он продержаться на открытой поверхности в течение нескольких часов.
– И все же, – говорил он, – только представьте себе все эти льды.
Ночная температура на станции, когда система климат-контроля выходила из строя, порой достигала сорока градусов, и слова Зиндермана вызвали всеобщий стон.
А потом, неизвестно почему, он добавил замечание о волках. Это замечание так долго передавалось по цепочке путешественников и историков, что его происхождение потерялось во мраке времен.
– На Фенрисе нет волков, – сказал он.
Вышнеземец улыбнулся, ожидая, что последует забавная шутка. Этой улыбкой он скрыл внезапно возникшую дрожь.
– Кроме, конечно… волков, сэр? – произнес он.
– Совершенно верно, Каспер, – ответил старик.
Вскоре после этого они заговорили на другую тему.
Фиту не очень-то хотелось прикасаться к вышнеземцу, но без посторонней помощи тот далеко не ушел бы. Он поднял его на ноги, вызвав болезненный стон.
– Что ты делаешь?! – закричал Бром. – Оставь его!
Фит нахмурился. Бром мог бы и сам сообразить. Фиту вовсе не улыбалось тащить на себе вышнеземца, но все дело в знамениях. Знамения никто не приглашает в свой этт, но, если уж они здесь, их нельзя игнорировать.
Фит точно так же не мог оставить вышнеземца лежать в шатре, как балты не могли отказаться от сегодняшней резни.
Лерн подошел и помог Фиту тащить раненого. Шатры этта полыхали пламенем и душили блеклый рассвет в густых клубах черного дыма. Балты еще не закончили обрывать нити. Резкие вопли ярости и боли пронзали воздух подобно стрелам.
Они побежали вдоль края отмели, спотыкаясь под тяжестью раненого человека. Гутокс и Бром широко шагали по снегу следом за ними. Бром поймал на лету неизвестно откуда прилетевшее копье. Несколько балтов, пригнувшись, ринулись в погоню, словно стая охотничьих псов.
Гутокс и Бром развернулись им навстречу. Секира Гутокса угодила в первого из преследователей, и по снегу хлестнула пятиметровая струя крови. Наконечник копья Брома достал щеку второго балта, разорвал ее, словно тряпку, и выбил зубы, посыпавшиеся из раны зернами кукурузы. Воин упал, схватившись за лицо руками, и Бром добил его концом древка.
Балт закружил, уворачиваясь от копья Брома. Фит оставил вышнеземца на попечение Лерна и, с криком проскочив мимо Брома, взмахом секиры снес балту половину черепа. Его вмешательство все изменило. Балты бросились в атаку. При помощи своих щитов они старались защитить лица от копья. Один в то же мгновение получил удар в грудь. Железный наконечник копья с сухим треском пробил кость, и изо рта воина потекла кровь. Но оружие увязло, и тяжесть мертвого тела балта вырвала древко из рук Брома. Оставшись только с длинным ножом, он отскочил назад.
Гутокс ударом секиры сломал щит и державшую его руку, а затем добил балта ударом в шею. Он крутанулся на месте и успел отбить секиру другого бородатого балта, но противник оказался огромным и сильным и неустанно продолжал осыпать Гутокса градом ударов.
Фит использовал инерцию броска. Его атака стоила жизни еще двум балтам: одного он оставил на снегу истекать кровью, а второго оглушил. Он как раз вовремя повернулся, чтобы спасти Гутокса от наседавшего на него здоровяка, всадив тому в спину острый конец секиры.
Фит зарычал от напряжения, вытаскивая оружие, а балт упал лицом на снег. Бром яростными ударами приканчивал своего противника. Балт ранил его в первом же выпаде, но потом допустил ошибку, оказавшись в пределах досягаемости длинного клинка хэрсира.
Они бегом догнали Лерна, тащившего за собой вышнеземца. Бром выдернул копье, но за ним по снегу тянулся кровавый след.
Вышнеземец задыхался от напряжения и терял тепло, уходившее через широко раскрытый рот. Его одежда под теплой накидкой была сшита из неизвестной Фиту и его соплеменникам ткани. Падение с неба дорого ему обошлось, и Фит догадывался, что вышнеземец сломал пару костей. Но ему не приходилось видеть рассеченное тело вышнеземца, и Фит не знал, работает ли оно так же, как тела аскоманнов, балтов или людей из других эттов.
Фит вообще никогда раньше не видел вышнеземцев. Ему еще не приходилось сталкиваться с такими плохими знамениями. И он гадал, что случилось с годи его этта. Годи должен быть мудрым, и свою мудрость он должен был использовать для управления и охраны вюрда этта.
Он неплохо поработал. Но годи не знал, что делать с вышнеземцем, когда хэрсиры притащили его с места катастрофы. И позже он тоже не знал, как поступить, а потому только тряс свои костяные колокольцы и погремушку с рыбьими зубами, повторял старые, испытанные заклинания, призывая духов и умоляя их спуститься из Вышнеземья и забрать своего упавшего родича.
Фит верил в духов. Твердо верил. Он верил в Вышнеземье наверху, где жили духи, и Подвселенную, куда уходили вигхты.[11] Это были единственные понятия в мире с постоянно меняющимся ландшафтом, на которые стоило опираться человеку. Но он был еще и прагматиком. Он знал, что в некоторые моменты, когда нить человека натянута до предела, он должен сам позаботиться о своем вюрде.
Бухта для челнов аскоманнов находилась на расстоянии трех полетов стрелы. Это был небольшой ледяной кратер, открытый морю с северной стороны, где стояло больше десяти лодок. Большинство лодок держали на блоках над поверхностью льда, чтобы в дневные часы можно было быстро убрать полозья для плавания по весенней воде. Но одно судно принадлежало вождю этта и было готово сорваться с места в любой момент. Это называлось «держать тетиву натянутой». Установленная стрела готова вылететь в тот же миг, когда лучник отпустит натянутую тетиву. Драккар вождя стоял на полозьях на твердом льду, и оставалось только распустить паруса и обрубить якорный канат.
– Все в челн! – приказал Фит, как только они скатились по склону к кромке бухты.
– В какой? – спросил Лерн.
– Но ведь это челн вождя… – неуверенно протянул Гутокс.
– Он ему уже не понадобится, – отрезал Фит. – По крайней мере, ему он нужен меньше, чем нам.
Гутокс ответил ему нерешительным взглядом.
– Вождь спит на красном снегу, тупица! – крикнул Фит. – А теперь быстро в лодку.
Они погрузились в челн и положили вышнеземца на дно в носовой части. На склоне уже появились балты. Вокруг хэрсиров засвистели первые стрелы.
Фит распустил паруса, и они мгновенно наполнились ветром. Ткань, уловив дыхание мира, оглушительно захлопала. Он и не заметил, что с утра поднялась снежная буря. Якорные канаты натянулись и затрещали, с трудом удерживая готовый рвануться вперед драккар.
– Руби канаты! – заорал Фит.
Гутокс посмотрел на него с кормы, где порывы ветра дергали тугие снасти.
– Он точно не придет? – спросил он.
– Кто?
– Вождь. Ты видел, как оборвалась его нить?
– Если бы он мог, то уже пришел бы, – сказал Фит.
Раздался треск, как будто в костер попали зеленые ветки. Железные наконечники стрел падали вокруг них, выбивали фонтанчики ледяной пыли и оставляли тонкие трещины в иссиня-черной поверхности наста. Две стрелы залетели в челн. Одна из них на глубину локтя вонзилась в главную мачту.
– Руби канаты! – крикнул Фит.
Гутокс и Лерн секирами разрубили канаты. Драккар, как вспугнутый зверь, устремился вперед. Паруса раздулись и затвердели, словно железные. Мощный толчок заставил всех покачнуться. Острые полозья завизжали, прикоснувшись к мраморно-твердому льду бухты.
Лерн встал к рулю. Он был лучшим рулевым из всех. Он обвил рукой румпель и налег на него всем телом, чтобы киль врезался в лед, а обеими руками регулировал натяжение веревок боковых рулей. Управление челном на льду требовало неимоверного напряжения мускулов и мастерства. Одно неверное движение, ослабевший канат руля или слишком сильное погружение основной лопасти, и сочетание отполированного ветрами льда и сильного порыва ветра могло привести к опрокидыванию даже самого большого драккара.
Они покинули бухту, выйдя через пробитую морем расщелину в гранитном выступе, ведущую в открытое море. Но воды не было. Ледяной пик великого года давно миновал, и сезон сменился, однако этот участок моря, находившийся в затененном скалами заливе, оставался гладким, словно отражающее небо стекло. В некоторых местах лед был серовато-зеленым, как старинное зеркало, в других – синим, как не ограненный сапфир, или кристально-голубым, но везде его толщина превышала два, а то и три человеческих роста.
Как только они выбрались из бухты и полозья челна заскрипели по зеркальной поверхности моря злобными голосами вигхтов Подвселенной, на них обрушился холод. Это был всепроникающий холод, холод унылого, жестокого конца зимы, резкий холод открытой ледяной равнины. От его удара все резко вздохнули и немедленно подняли воротники и затянули шарфы, укрывая носы и рты.
Фит взглянул на распростертого на дне драккара вышнеземца. Он задыхался от боли и изнеможения, и дыхание покидало его тело плотными облачками пара, уносимыми ветром.
Фит направился к нему, шагая по подрагивающему драккару скользящей походкой опытного моряка-ледохода.
– Закрой свой рот! – крикнул он.
Вышнеземец ответил недоуменным взглядом.
– Прикрой рот! Дыши носом!
– Что?
Фит опустился рядом с ним на колени.
– Если ты будешь так открывать рот, все твое тепло вытечет из тела. Дыши через нос. Береги тепло.
Он открыл один из плетеных коробов, стоявших у борта, вытащил оттуда одеяло и несколько меховых шкур. От холода вещи задубели, но Фит встряхнул их и закутал вышнеземца.
– Дыши через нос, – напомнил он. – Неужели ты этого не знал? Не знал о холоде?
– Нет.
– Тогда какого дьявола ты сунулся в этот мир, если даже не знал, каким способом он постарается тебя убить?
У вышнеземца не было ответа. И он не мог сосредоточиться. Боль вцепилась в него с новой силой и полностью им овладела. Она пронзала мозг, не оставляя ни малейшей возможности подумать о чем-то другом. Подобные мучения он за всю свою жизнь испытал лишь однажды.
Он слышал, как играет клавир. Клавиши вызванивали веселую мелодию, и он отчетливо слышал ее, несмотря на скрип полозьев и громогласные крики экипажа.
Он слышал клавир и знал, что надо обязательно выяснить почему.
Балты продолжали их преследовать. Лерн, указывая за корму, оповестил их криком, как только заметил врагов. Драккары один за другим вылетали из-за отмели. Они несли черные паруса, поднятые для сегодняшней резни. Балты намеревались довести свое кровавое дело до конца. Фит надеялся, что они откажутся от погони, убив всех, кто оставался в этте.
Но нет. Балты сильно напуганы, раз решились погнаться за челном. Они не успокоятся, пока не перебьют всех.
Фит гадал: что же мог сказать им их годи? Что он увидел той ночью, когда в небе появилась хвостатая звезда и ее светящийся след указал точно на земли аскоманнов? Как он объяснил оглушительный грохот и падение звезды на лед?
Что он сказал изумленным хэрсирам, своему вождю, женщинам балтов и их детям, испуганно плакавшим от грохота?
Однажды Фит встречал годи балтов; это произошло три великих года назад, когда балты и аскоманны торговали между собой, когда могли переезжать из одного этта в другой, чтобы обменять партии шкур, плетеных коробов и копченого мяса на высушенные травы, ламповое масло, свечи из китового жира и чугунные болванки.
Тогда состоялась официальная встреча вождей, сопровождаемая обменом подарками, многочисленными поклонами и сагами скальдов, в которых перечислялись прославленные предки и их подвиги. И еще бесконечным ревом бронзовых рогов, чей звук напоминал одновременно и эхо в морских пещерах, и приглушенное пуканье.
Годи балтов оказался костлявым, «длинным, словно боевой лук, и таким же тощим», как про него говорили, с тяжелой челюстью, как у мула или идиота. В его ушах, носу и губах висело столько металлических колец, что казалось, будто ему досаждают фурункулы или лишай.
В руке у него был жезл из медвежьей лопатки, а на шее – серебряная гривна. В его длинные прямые волосы кто-то вплел перья морской птицы, и они рассыпались по плечам белой накидкой. Голос его звучал резко и пронзительно.
Его звали Хунур.
Но говорил он разумно. Во время обмена товарами Фит зашел в шатер годи, присоединился к сидящим у костра и послушал его речь. Годи балтов знал, как устроен мир. Он так подробно рассказывал о Вселенной и Подвселенной, как будто сами вигхты поведали ему свои тайны.
А годи аскоманнов был сумасшедшим дикарем. Он страдал припадками и вонял, как морская корова, и, видимо, поэтому и был избран годи. Но Фит не мог не признать, что он отлично разбирался в звездах. Можно было подумать, что он слышит, как скрипят их полозья по небесному стеклу. Во всех остальных отношениях он был существом буйным и злобным.
Его звали Йоло.
Во время торговли Йоло и Хунур кружили вокруг друг друга, принюхивались и ворчали, словно два тюленя во время гона, а потом только и делали, что пытались похитить чужие секреты.
И еще, похоже, каждый боялся другого. Пытаясь выведать секреты друг друга, они, казалось, опасались подхватить опасную заразу.
Но с магией всегда так. У нее есть оборотная сторона. Магия могла изменить жизнь человека, а могла и разрушить ее, особенно если не соблюдать осторожность, если не следить за ней внимательно, если не смягчать и не задабривать ее. Если человек невнимателен, магия может привести к самым отвратительным последствиям.
Магия может быть опасной. Она может обернуться даже против самого пунктуального и дотошного годи.
Но хуже всех видов магии магия небесная. А именно она сейчас лежала на дне их драккара.
Фит никак не мог предположить, что же годи сказал балтам, раз они так распалились.
Лерн, держась в тени прибрежных скал, вел драккар по зеркальной глади залива на запад, через узкий пролив к обширным просторам великого ледника.
Лед лучше, чем вода. При одной и той же площади парусов можно достичь вдесятеро большей скорости. Но езда требует значительных усилий. Фит понимал, что при таком напряжении рулевого надо сменить уже через час или остановиться, чтобы дать Лерну отдохнуть. Он и сейчас видел его усталые глаза поверх края воротника.
Они пересекли полосу ледяного поля цвета рыбьей чешуи и прошли сквозь кольцо, образованное ледниковой мореной из раздробленных скал, которые поднимались над стеклянной поверхностью льда, словно переломанные кости.
Лодки балтов неуклонно отставали. Хороший челн балтов, вырубленный топором из принесенного океаном дерева и китовой кости, это одно, но хороший драккар аскоманнов, особенно если это драккар вождя, – совсем другое.
Возможно, им удастся остаться в живых.