Пролог
ДОМ ПОМАДЫ САЙМОНА
Хейден опять вляпался. Ха, вот так сюрприз! Поновее ничего не придумал? Да ему всё нипочем — вот если бы все боевики ИРА открыли на него охоту, бывшая жена натравила свору адвокатов с требованиями алиментов или бешеная собака укусила за член, тогда бы он, может быть, обнаружил, что у него вообще есть пульс.
Стоило ему в то утро открыть глаза, как его сознанием овладела одна мысль: нечем платить по счетам, которыми завален письменный стол. Машина умирает от трех разных видов автомобильного рака одновременно. А тут еще обзорная экскурсия эта, причем пахать на сей раз придется как надо, не то с работы вышибут.
Раньше, когда Хейдена увольняли с работы, он не волновался, потому что сразу подворачивалась какая-нибудь другая. Но эта была последней, словно пара носков в ящике комода. Так что либо надевай дырявые, либо ходи босиком, а это еще хуже.
Вздохнув, он отбросил тонкое лиловое одеяло, которое купил на распродаже в китайском магазине после того, как от него ушла жена, забрав с собой все, включая одеяла. И правильно сделала, что ушла, ведь он был настоящей собакой во всем, кроме верности. Нет, так не годится. Назвать Хейдена собакой — значит оскорбить все семейство псовых. Скорее, он был хорек или крыса; зараза ходячая, вот кто он был такой. Саймон Хейден был человек неприятный, хотя и очень красивый.
Его лицо сбило с толку не только бессчетное множество доверчивых женщин, но и бывших друзей, продавцов подержанных машин, шедших ему на уступки там, где вовсе не надо было, и бывших начальников, сперва гордившихся тем, что такой красивый парень работает на них.
Ну почему мы вечно покупаемся на смазливые мордашки? Почему мы так беззащитны перед ними? Что это — оптимизм или тупость? Может, все дело в надежде — увидел человек красивое лицо и думает, что раз оно существует, то в мире все в порядке.
Ага.
Раньше Хейден любил повторять, что женщины хотят трахаться не с ним, а с его лицом, и был прав. Но это было в прошлом. Теперь желающих трахаться с любой частью его анатомии почти не осталось. Ну конечно, и сейчас еще случалось, что какая-нибудь бабенка, перебрав в баре, видела перед собой двух Хейденов сразу и принимала его за кинозвезду, чье имя выпало у нее из памяти. Но это бывало редко. Теперь он обычно пил в одиночку и в одиночку уходил домой. Ограниченный самовлюбленный красавец средних лет с увядающим лицом и пустым банковским счетом, показывающий туристам город, который давно перестал быть его другом.
Почему именно экскурсии? Потому что на этой работе один раз выучил текст, и можно больше ни о чем не думать. Да и туристы, которых он водил, слушали его, разинув рты. На Хейдена их благодарность действовала безотказно. У него всегда было такое чувство, как будто он дарит им свой город, а не просто показывает его примечательные места.
Время от времени среди туристов попадались красивые женщины. Для Хейдена они были как щедрые чаевые. Каким замечательным гидом становился он в такие дни! Остроумный и эрудированный, он знал ответы на все вопросы. А если не знал, то придумывал. Выдумки давались ему легко, ведь он всю жизнь только этим и занимался. Слушатели никогда не сомневались в его словах. Да и врал он изобретательно и интересно. Годы спустя, глядя на фотографии, привезенные с его экскурсий, люди говорили: «Видите собаку на портрете? Она прожила двадцать восемь лет, и герцог так ее любил, что поставил ей такое же большое надгробие, как себе».
Вранье, конечное, зато увлекательное.
Может, и сегодня среди экскурсантов окажется какая-нибудь красотка. Ухватившись обеими руками за края раковины, Хейден уставился в зеркало и коротко помолился:
— Сделай так, чтобы хоть одно прекрасное женское лицо оказалось сегодня в толпе старичья, их слуховых аппаратов и очков размером с телевизор.
Он так и видел их перед собой: кремовые туфли на резиновой подошве размером с небольшой катер на подводных крыльях, отутюженные летние костюмы, сто лет как вышедшие из моды. Слышал их громкие голоса, пристающие к нему с жалобами и бесконечными расспросами: где же замок, а где туалет, ресторан, автобус? Так неужели одно прекрасное лицо — это так много? Может, кто-нибудь возьмет с собой дочь, или сексапильную внучку, или сиделку, кого угодно, только бы облегчить ему день в окружении «Дома помады».
Он медленно произнес эти слова, глядя в зеркало, как актер, заучивающий роль. Сегодня он поведет на экскурсию группу из Дома помады. Что это такое, магазин, где продают только помаду? Или фабрика, где ее делают? Надо открыть конверт с подробным заданием, который ему дали на работе, и он все узнает.
Он улыбнулся, представив себе, как два десятка стариков и старух с перемазанными помадой губами внимают каждому его слову. Красные губы блестят, как клоунские носы или собачьи мячики. Вздохнув, он взялся за зубную щетку и стал готовиться к новому дню.
Саймон Хейден был очень тщеславен, и его стенной шкаф просто ломился от дорогущих тряпок — кашемировые свитера от Эвон Челли, раз-два-три-четыре костюма от Ричарда Джеймса, ремни за сто пятьдесят долларов. Вкус у него, безусловно, был, и стиль тоже, но ни тот ни другой не очень-то помогли ему в жизни. Да, с их помощью он довольно долго дурачил людей. Но рано или поздно все, даже самые непроходимые болваны, раскусывали его, и тогда он неизменно оставался без всего: без работы, без семьи, без шансов.
Самое интересное в людях типа Хейдена, — не считая их смазливых физиономий, конечно, — это искреннее непонимание, почему в конце концов все на свете начинают их ненавидеть. Хейден вел себя как свинья. И все же он, хоть убей, не понимал, как получилось, что он живет один в паршивой квартиренке, надрывается на бесперспективной работе и чуть ли не все свободное время проводит перед ящиком, пялясь на что угодно. Он знал, кто из борцов-профессионалов с кем враждует. Серьезно задумывался о приобретении рекламируемых по специальному «магазинному» телеканалу японских ножей для бифштексов. Предусмотрительно записывал на видео свои любимые сериалы, когда знал, что опоздает к началу хотя бы на минуту.
«И как это я дошел до жизни такой?»
Если бы кто-нибудь объяснил Саймону Хейдену, какое он дерьмо и почему, тот просто не понял бы. Он не стал бы ничего отрицать, просто не понял бы, и все. Потому что красивые люди уверены: мир должен прощать им все грехи только за то, что они существуют.
Закончив в ванной, он перешел в спальню. Конверт с инструкциями на день лежал на столике. Стоя в трусах и черных носках без рисунка, Саймон взял его и надорвал.
Крохотный человечек ростом не больше шоколадного батончика шагнул из конверта на его ладонь.
— Хейден, как жизнь?
— Броксимон! Сто лет тебя не видел! Ты-то как?
Броксимон, одетый в щегольской синий костюм в полосочку, потер ладошки одна о другую, словно от пребывания в конверте они загрязнились.
— Да ничего, грех жаловаться. А ты?
Хейден аккуратно поставил его на стол и пододвинул стул.
— Эй, Саймон, ты бы сначала набросил что-нибудь, а уж потом побеседуем. Я не хочу разговаривать с парнем, который стоит передо мной в одних трусах.
Хейден улыбнулся и пошел выбирать себе наряд на день. Поджидая его, Броксимон вынул крохотный CD-проигрыватель и поставил диск Лютера Вандросса.
Пока в его ушах зрела музыка, человечек подошел к краю стола, уселся и начал болтать ногами. Хейден жил паршиво. Квартира казалась нежилой. В ней не было изюминки, не было души, ничего такого, от чего захотелось бы сказать: «Ого! Вот это круто!» Броксимон твердо верил в то, что «каждому свое», но раз уж попал в дом человека, как тут не оглядеться по сторонам? И коли видишь, что в квартире нет ничего, кроме духоты, то так и приходится признать. Никаких оценок; просто что вижу, то и говорю. А видеть тут практически нечего, вот и все.
— Значит, сегодня я вожу этот «Дом помады», так?
Вернулся Хейден в белой сорочке с открытым воротом и черных отутюженных брюках, стоивших, похоже, немалых денег.
— Точно.
Броксимон сунул руку в карман и вытащил оттуда сложенный листок бумаги.
— Группа из двенадцати человек. Почти все женщины, средний возраст тридцать, тебе должно понравиться.
Хейден просиял. Его молитва услышана! Счастье-то какое, не верится прямо.
— А что у них за история?
— Слышал когда-нибудь про «Мальвелус» в Сикокусе, штат Нью-Джерси?
— Нет.
Хейден посмотрел внимательно, не разыгрывает ли его Броксимон этим дурацким названием.
— Это был самый большой супермаркет в области на стыке трех штатов. Но кто-то устроил там пожар, и он стал самым большим сгоревшим супермаркетом в области на стыке трех штатов.
Хейден похлопал себя по карманам, все ли на месте: ключи, бумажник. Потом спросил без особого интереса:
— Сколько погибших?
— Двадцать один человек, больше половины из «Дома помады». Пожар начался прямо рядом с их павильоном, так что у них не было шансов.
— А чем там торговали, косметикой?
— Угу. Парень, которому он принадлежал, — ты его сегодня увидишь, — имел неплохой бизнес, ведь он ничем больше не торговал. Только помадой, любой, какая есть на свете. Сегодня ведь все помешались на специализированных магазинах. Так вот, он привозил помаду из самых неожиданных мест, из Парагвая, например. Как-то даже в голову не приходит, что в Парагвае женщины красят губы помадой.
Хейден перестал расхаживать по комнате и уставился на Броксимона.
— А чем же?
Человечек тут же смутился.
— Не знаю. Просто… Ну, не знаю. Ну, это же Парагвай хренов.
— И что с того?
Не зная, что делать дальше, Броксимон встал и снова отряхнул оба рукава. Потом раздраженно спросил:
— Ну, ты готов или нет?
Хейден задержал на человечке свой взгляд с таким выражением, как будто хотел сказать: идиот ты. Эту мысль он сумел передать взглядом очень доходчиво. Наконец он кивнул.
— Отлично! Так пошли тогда, что ли?
Хейден взял Броксимона, посадил себе на правое плечо и вышел из квартиры.
