Вступление
Гвидион говорил так:
«Везде, куда ни бросишь взгляд, мир был лесом. От подножий гор и до границы пляжей землю покрывали деревья, на холмах колосилась высокая трава, даже камни поросли мхом, лишайниками и плющом. Царство шелеста и шорохов, рожденное ветром и искрящееся каплями дождя.
Несомненно, так не могло продолжаться бесконечно долго. Лесные обитатели не знали другой жизни и не стремились ее обновить. Волк не изменяет лес, не способны преобразить его ни олень, ни бабочка. Волк просто живет в нем, не имея понятия относительно того, что есть добро и что есть зло. Он не задумывается о том, что ждет его завтра. И уж тем более его не посещают мысли о потустороннем мире.
Никакого потустороннего мира не существовало.
Не было времени. Ни прошлого, ни будущего.
Затем в этом мире обосновались боги. Налетели верхом на тучах, гонимых северным ветром. Отнюдь не добрые боги, а бесформенные существа расползлись по миру, словно облако из пепла, неся с собой войну и разрушение. У этих уродливых, несовершенных созданий имелась лишь одна нога и только одна рука. Называли их, насколько нам известно, фоморами. Такие существа не могли властвовать над этой землей. Им вскоре пришлось столкнуться с демонами, которые явились порождением молнии или же вышли из недр земных. Говорят, они называли себя «Фир» и некоторые из них до сих пор живут в Черных Землях – в вечной тьме и в вечном огне.
Мало что известно о том, сколько лет или столетий продолжались битвы между этими чудовищами, однако нет никаких сомнений в том, что жизнь в том виде, в котором мы ее знаем, исчезла бы навсегда, если бы Племена богини Дану не выступили из Эмайн Аблах – Земли обетованной, – чтобы помериться силами с этими страшными богами, прогнать их и тем самым наконец-таки добиться установления мира.
Мы, эльфы, являемся детьми богини Дану. Вот такая наша история[1]…»
1
Поселенцы
С наступлением сумерек дождь наконец-таки прекратился.
Шум разговоров мало-помалу стих. Люди инстинктивно подняли глаза к небу. На лицах небольшой группы женщин и детей, находящихся здесь уже много дней, появились нерешительные улыбки. Затем все взгляды обратились к монаху Эдерну – как будто неожиданная тишина, сменившая звуки ударов капель дождя по крыше их хижины, была своего рода невероятным чудом, которое только он мог сотворить. Старый монах улыбнулся, положил свою миску и, опираясь на помогавшего ему послушника[2], с глубоким вздохом поднялся. В тот момент, когда он отодвинул в сторону шерстяное покрывало, выполняющее в хижине роль двери, черные дождевые тучи уже начали рассеиваться, и пробившиеся сквозь них лучи солнца осветили залитый водой лес. Через участок голубого неба между тучами морщинистого лица коснулось тепло солнца. Эдерн мысленно поблагодарил Бога за то, что тот положил конец их мучениям – пусть даже на несколько часов.
С тех пор, как он с группой поселенцев отправился вглубь леса, не переставая шел дождь и дул сильный ветер. Вскоре развести костер стало невозможно, и им с трудом удалось соорудить жалкую хижину, где худо-бедно удавалось скоротать ночь на более-менее сухом полу. Еще несколько дней такой гнусной погоды – и самые пугливые один за другим бросились бы обратно, в деревни на равнине. По крайней мере для того, чтобы пережить там зиму. Желание занять участок пока еще свободной земли заставило людей отправиться в рискованное путешествие по лесу. Смельчаки намеревались очистить какую-нибудь подходящую территорию от деревьев, вспахать землю и построить церковь. Однако у них заметно поубавится решительности, когда закончатся запасы продовольствия и придется питаться только лишь дичью, кое-как зажаренной на костре из тонких веточек.
В течение этих бесконечно долгих дней, в то время как его паства выходила из хижины под проливной дождь, чтобы найти что-нибудь съедобное, Эдерн неустанно молился о том, чтобы волей Бога эта непогода прекратилась. Он даже уже начал сомневаться в обоснованности собственной затеи с переселением, поскольку небеса, похоже, ее не одобряли.
Однако пробившиеся сквозь тучи лучи солнца развеяли его сомнения. Ну как Господь мог быть против того, чтобы во славу него построили еще один храм, пусть даже тот и будет находиться в глубине дикого и пустынного леса?
Монах медленно пошел по поляне, наслаждаясь великолепием этого момента. Легкий ветерок шевелил листву деревьев, издававшую при этом шуршание, и со стороны казалось, что деревья пытаются стряхнуть с себя покрывающие их капли воды. В золотистом свете заката пожелтевшие с наступлением осени листья поблескивали так красиво, что у него подступил к горлу ком, и испытываемое им наслаждение стало менее сладостным. По сравнению с такой красотой его собственное творение – а точнее, дело рук людей, которые последовали за ним, – выглядело довольно блекло. Те несколько арпанов[3] леса, которые они очистили от деревьев, превратились в настоящее болото, в мерзкое месиво из грязи, опилок и веток с торчащими пнями срубленных деревьев и грудами из распиленных на куски стволов. Все это было похоже на поле боя, усеянное трупами и производящее своим мрачным видом гнетущее впечатление.
Женщины и дети тоже стали выходить из хижины, громкими криками приветствуя появление на небе солнца. Монах отошел подальше: его раздражал этот шум и столь примитивное проявление радости. У него вдруг стало тяжело на душе – он и сам пока не понимал почему… Что-то было не так… Уже после первых нескольких шагов по грязи черноватые комья земли прилипли к его ногам, обутым в сандалии, и к полам его монашеского одеяния, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Монах не удостоил взглядом и подошедшего к нему юного послушника, а лишь привычно оперся о плечо мальчика. Так они вдвоем дошли до пригорка, возвышавшегося посреди поляны. Лишь на этом холмике Эдерн наконец-таки заметил, что рядом с ним находится подросток.
– Неддиг, сынок, ты их видишь? – прошептал монах, щуря глаза и вытягивая шею. – Ты их слышишь?
– Кого, отец?
Возраст затуманил взор старика, и тот теперь на расстоянии более трех шагов от себя уже мало что видел – а тем более в то время суток, когда тени уже начинают удлиняться. Монах с нетерпеливым видом показал рукой на виднеющуюся на расстоянии броска камня от них стену из деревьев.
– Вон там! Ты ничего не видишь? Прислушайся!
Неддиг, скользнув взглядом по опушке леса, пожал плечами:
– Там ничего нет.
– Вообще-то есть…
Эдерн инстинктивно попятился: ему показалось, что из-за деревьев за ним кто-то наблюдает. Да и воцарившаяся тишина была какой-то подозрительной.
Кроме визга женщин и детей, вышедших из хижины, не раздавалось никаких звуков. Мужчины сегодня, как и в любой другой день, покинули хижину еще рано утром: одни пошли охотиться, другие – рубить деревья и кусты. Однако монах сейчас почему-то не слышал ни их голосов, ни звуков ударов их топоров. Возможно, все просто спрятались где-то от дождя. Например, нашли какую-нибудь пещеру или другое естественное укрытие… А может, кто-то из них поранился и мужчины прекратили работу. Или же на лесорубов напало какое-нибудь дикое животное. Или случилось что-нибудь похуже…
– Неддиг! – торопливо произнес монах, дергая послушника за руку. – Сбегай вместе с Махеоласом к мужчинам и скажи им, чтобы они возвращались!
– А почему, отец?
– Не знаю. У меня дурное предчувствие… – Старик вздохнул и покачал головой. – Я знаю, что ты сам себе сейчас мысленно говоришь, но ты все-таки сбегай. И побыстрее. А за меня не беспокойся: я сумею дойти обратно и сам.
Подросток пошел прочь, еле удержавшись от того, чтобы не пожать выразительно плечами. Было совсем не трудно догадаться, о чем он сейчас подумал.
«Старый Эдерн всегда нервничает из-за всяких пустяков. Раз уж начало распогоживаться, неужели он не может оставить людей в покое и дать им возможность насладиться затишьем?»
Стремительно спустившись вниз по склону пригорка и оказавшись у его основания, Неддиг почти бегом дошел до хижины. Вокруг лачуги стояли женщины и дети. Среди них находился и Махеолас – подросток младше Неддига и хуже него одетый. Послушник в силу своей юности еще не осознавал, что не стоит якшаться с простолюдинами, если собираешься посвятить себя служению Богу. И зачем монаху был нужен этот тщедушный подросток, который не знал и трех слов на латыни, а писал уж очень и очень коряво?
Неддиг резким жестом показал Махеоласу, чтобы тот шел за ним, и затем, не дожидаясь его, зашагал по направлению к опушке леса.
– Куда мы идем? – спросил мальчуган, догнав Неддига.
– Отец Эдерн хочет, чтобы мы сбегали к мужчинам и передали им приказ вернуться.
– Почему?
– Ты задаешь слишком много вопросов, и они у тебя, как обычно, неуместные, – проворчал Неддиг, подбирая с земли крепкую палку, чтобы раздвигать ею ветки попадающихся на его пути кустов. – Становись-ка и шагай впереди меня, чтобы мне не нужно было оглядываться и смотреть, не отстал ли ты!
Махеолас повиновался – повиновался с услужливой поспешностью, вызвавшей у Неддига раздражение. Так происходило всегда с тех самых пор, как его взяли в монастырь. Махеолас, несомненно, старался всегда поступать хорошо, однако в нем имелось что-то такое, что вызывало враждебность и что, по мнению Неддига, в конечном счете должно было воспрепятствовать тому, чтобы ему разрешили стать монахом. Нужно было быть наполовину слепым – таким, как отец Эдерн, – чтобы этого не замечать.
Наблюдая за тем, как Махеолас прокладывает им путь через папоротники, Неддиг невольно подумал о том, не вызвано ли его недоверие к спутнику одной лишь внешностью Махеоласа. Уродливым он, конечно, не был. Как раз наоборот. Его даже можно было бы назвать красивым – несмотря на бледность его лица, подчеркиваемую короткими и черными, как ночь, волосами. Может, все дело было в его худобе. Впрочем, в эпоху, когда детям разрешалось поесть только после того, как насытятся взрослые, далеко не он один представлял собой лишь кожу да кости, однако в его худобе чувствовалось что-то жуткое. Что-то жуткое мелькало и в его угрюмом взгляде, в котором иногда можно было заметить дикий блеск. Худоба и угрюмый взгляд придавали ему зловещий и злонамеренный вид, который становился еще неприятнее от того, что Махеолас никогда не позволял себе на что-либо жаловаться или капризничать. Он, наоборот, при любых обстоятельствах вел себя по отношению абсолютно ко всем людям с той угодливой покорностью, которая заменяла в нем христианскую доброжелательность. Неддиг не знал истории жизни этого подростка и никогда не снизошел бы до того, чтобы ею поинтересоваться, однако для него было очевидным, что Махеолас – сирота. В самом лучшем случае он мог быть незаконнорожденным сыном одного из рыцарей короля Кера. А впрочем, какая разница?.. Если он, Неддиг, и потребовал, чтобы Махеолас шел впереди него, то прежде всего потому, что Махеолас был не из тех людей, кому стоит позволять находиться у тебя за спиной, когда ты идешь по дремучему лесу.
– Где же они? – вдруг остановившись, спросил Махеолас. – Мы ведь уже вроде бы пришли туда, где они должны находиться, разве не так?
Неддиг ничего не ответил. Вопрос Махеоласа вывел его из задумчивости, и он осознал, что позволил вести себя по незнакомому лесу – да еще и на закате солнца – несмышленышу, который даже и понятия не имеет, куда он идет. Прислушавшись, Неддиг попытался различить шум голосов, звуки ударов топоров по деревьям или какие-нибудь другие признаки присутствия неподалеку людей. Однако он ничего подобного не услышал: ни голосов, ни ударов… Не было слышно даже пения каких-нибудь птиц. Тишину нарушал лишь еле слышный шелест листьев на деревьях, кроны которых слегка теребил ветерок.
– Ты ошибся, – наконец сказал Неддиг – сказал таким тихим голосом, как будто он боялся говорить громко. – Мы пришли совсем не туда…
Взяв свою палку двумя руками так, как держат рогатину, Неддиг сделал полуоборот и пошел по своим собственным следам: сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, потому что уже начинало смеркаться и все его существо охватил какой-то необъяснимый страх. За своей спиной он слышал дыхание Махеоласа, и это дыхание подгоняло его, пожалуй, не меньше, чем страх перед надвигающейся ночной темнотой. Перейдя на бег, он с силой отклонил руками большую ветвь и затем отпустил ее, и она хлестко ударила бегущего следом Махеоласа. Неддиг услышал, как его спутник вскрикнул. Пробежав еще пару десятков шагов вперед, он оглянулся, перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Ему стало стыдно и за свой поступок, и за то, что он поддался страху.
– Махеолас! – крикнул Неддиг.
Никакого ответа не последовало. Возможно, от удара ветвью малый упал и потерял сознание. Он ведь такой немощный…
– Эй, Махеолас! С тобой все в порядке?
Неддиг пошел назад, тяжело дыша и чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Он отодвинул сосновую ветвь, которая чуть раньше, по-видимому, сбила с ног Махеоласа, и стал искать взглядом на земле неподвижное тело своего товарища. Однако его нигде не было. Тогда послушник присел на корточки и начал раздвигать вокруг себя палкой папоротники. Тоже безрезультатно. Неддиг поднялся на ноги. Им снова завладело раздражение, а угрызения совести улетучились. Однако когда он повернулся, его сердце сжалось от испуга: перед деревом стояло существо, которое было таким же щуплым и бледным, как и Махеолас, но при этом одетым в тунику[4] травянисто-зеленого цвета. Волосы у него были длинные, как у девушки.
Это был эльф.
Отец Эдерн никогда об эльфах ни с кем в монастыре не говорил. А вот старики в деревне рассказывали о них всевозможные истории. Неддиг попытался вспомнить, наводили ли эти истории на него страх. Однако единственное, что ему сейчас удалось извлечь из памяти, – так это то, что эльфы вроде бы могли видеть ночью не хуже котов. Эльф, которого Неддиг увидел стоящим перед деревом, не шевелился (или не шевелилась, потому что, вполне возможно, это было существо женского пола), однако его ярко-зеленые миндалевидные глаза смотрели на Неддига не очень-то дружелюбно.
– Мой товарищ… – сказал Неддиг, показывая на папоротники. – Он, наверное, поранился…
– Натягивание, эхиль…
– Что ты говоришь?
Неддиг начал пятиться. Эльф по-прежнему не двигался. Неддигу даже показалось, что эти странные слова только что произнес не этот эльф, потому что выражение лица у него было абсолютно безучастным. Чем дальше послушник отступал назад, тем менее четким становился силуэт эльфа в полумраке сумерек. Еще несколько шагов – и его уже станет попросту невозможно различить в темноте, даже если очень сильно напрячь глаза. И тут вдруг Неддиг сделал полуоборот и бросился бежать: он помчался со всех ног по дуге через кусты в направлении лагеря.
К счастью, на поляне уже развели костер, и его свет помог ему правильно сориентироваться в пространстве. Он выскочил на поляну, как ошалелый, – тяжело дыша, с покрасневшим лицом, весь в ссадинах и царапинах. Его монашеское одеяние было утыкано застрявшими в нем иголками и сухими сучками. Уже наступила ночь, и он не видел перед собой ничего, кроме силуэтов людей на фоне пламени. Пока он, остановившись, пытался отдышаться и взять себя в руки, двое из этих людей (он не смог рассмотреть, кто именно) направились к нему. Судя по их худощавости и невысокому росту, это были женщины. Он пошел им навстречу, чтобы спросить, где находится монах, но тут вдруг при свете костра заметил лежащие на земле тела, которые он поначалу принял за куски распиленных на части стволов деревьев. Он тут же осознал, что тела эти были трупами и что к нему сейчас приближались не женщины.
Один из этих двоих подошел к нему почти вплотную, выхватил серебряный кинжал и резким движением перерезал горло Неддигу еще до того, как тот успел закричать.
Наутро Махеолас, проснувшись, открыл глаза и увидел над собой странное зеленое небо, которое кое-где светилось золотистым светом. Прошла секунда-другая, прежде чем он сообразил, что лежит на земле под широкими зелеными листьями папоротников, между которыми кое-где пробиваются солнечные лучи, и вспомнил об ударе веткой, от которого он потерял сознание. Он почувствовал, что на лице у него засохшая кровь. Осторожно пощупав пальцами лоб там, где болело, он обнаружил огромную шишку. Он попытался подняться на ноги и тут же понял, что малейшее движение причиняет ему сильную боль. Его одежда пропиталась аж до кожи очень холодной жидкой грязью, и он одновременно и ежился от холода, и чувствовал, что у него жар. Ему, несомненно, стало бы страшно, если бы его сознание сейчас не было сейчас всецело занято чувствами гнева, холода и голода.
Неддиг ударом ветки сбил его с ног. И бросил потерявшего сознание товарища одного в лесу – на милость волкам, змеям и еще неизвестно каким гнусным тварям, кишащим в этих зарослях. Охвативший Махеоласа гнев и возникшее у него желание отомстить придали ему сил, и он, превозмогая боль, пошел быстрыми шагами, пока не достиг поляны, на которой находился их лагерь.
Однако как только он выбрался из зарослей к стоянке людей, его гнев сразу же улетучился, а сердце замерло так, как будто его сжала чья-то ледяная рука. Поляна была усеяна трупами. Они были белыми и казались еще более ужасными от того, что лежали в черной грязи. Из тел людей торчали длинные тонкие стрелы. Лица убитых были перекошенными, а глаза у некоторых из них – открытыми.
Остановившись как вкопанный на опушке леса, послушник задрожал от страха – сильной и мелкой дрожью. Его сердце бешено заколотилось от волнения, которое вызвало у него это ужасное зрелище. Куда ни брось взгляд, везде на земле лежали знакомые ему люди. Он не увидел ни одного человека, которого не смог бы назвать по имени, он не увидел ни одного незнакомца. Складывалось впечатление, что поселенцы даже и не пытались защищаться и что они не убили ни одного из тех, кто уничтожил их всех до одного.
По жестокой иронии судьбы на небе не виднелось ни облачка, день обещал быть погожим, а в лесу вовсю щебетали птицы. Легкий ветерок теребил волосы и одежду погибших, и начинало казаться, что они все еще живы и подают ему, Махеоласу, какие-то знаки. Единственное, что сейчас было ясным для Махеоласа, – так это то, что он остался один. Что бы он сейчас ни стал делать – остался бы здесь или ушел бы прочь, – делать это ему предстояло в полном одиночестве. Все, кроме Эдерна, были против того, чтобы принимать его, Махеоласа, в монастырь, и он теперь сомневался в том, что ему там окажут хороший прием, если он явится туда и сообщит, что все поселенцы погибли.
Одному только Богу известно, сколько времени он стоял неподвижно, таращась на это ужасное зрелище. В конце концов голод и жажда стали мучить его так сильно, что он решился тронуться с места, пройти мимо безжизненных тел своих товарищей и проскользнуть в их общую хижину. В надежде найти там съестные припасы он стал лихорадочно рыться в сундуках и тюках со скромными пожитками поселенцев, бросая к двери все, что могло пригодиться. Когда глаза полностью привыкли к темноте, Махеолас заметил в укромном углу хижины какой-то силуэт, сжавшийся в комочек на полу и слегка освещаемый солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между листьями ветвей, из которых была сделана крыша. Махеолас медленно подошел ближе и разглядел тело человека. Опустившись на колени, он коснулся его кончиками пальцев. Одного этого прикосновения хватило для того, чтобы тело распласталось на полу и открылось исхудалое и необычайно бледное лицо отца Эдерна, застывшее в жуткой гримасе. Потрясенный до глубины души этим ужасным зрелищем, Махеолас вскрикнул и отпрянул, при этом продолжая смотреть на своего наставника, не в силах оторвать взгляда.
На голове и теле монаха не было видно никаких ран. Возможно, он умер от страха. Послушник, не ощущая в себе ни необходимой воли, ни достаточной силы для того, чтобы сделать какое-нибудь движение или принять какое-либо решение, наверное, так и сидел бы неподвижно до тех пор, пока не умер бы от голода или холода, но тут вдруг какая-то еще функционирующая частичка его уже почти полностью парализованного рассудка услышала звуки голосов, доносящихся снаружи, и это неожиданное проявление присутствия здесь каких-то живых людей сразу же вывело его из состояния прострации. Он резко вскочил и выбежал из хижины.
– Я здесь! – крикнул он.
И тут он увидел их. Их было пять или шесть – а может, и больше. Все примерно такого же роста, как и он, в длинных плащах травянисто-зеленого цвета, с черными волосами и синевато-бледной кожей. В руках каждый незнакомец держал либо лук, либо длинное копье. Один из них, резко вытянув руку вперед, показал на него пальцем:
– Эннас! Афадаг аданетх!
И тут же они устремились к Махеоласу с разных сторон. Он машинально схватил лежащую у ног палку, однако вскоре его охватил непреодолимый страх, и он бросился со всех ног наутек. Несколько мгновений спустя он услышал над ухом свист стрел, увидел, как одна из этих стрел воткнулась в пень впереди и справа от него, и затем вскрикнул от боли: другая стрела чиркнула его по боку и застряла в ткани туники.
Его спасли его худоба и слишком широкие одежды, развевающиеся на нем во время этого его отчаянного бегства.
Наконец он достиг опушки леса и прошмыгнул в чащу, как дикий кабан. Он мчался сквозь заросли густого кустарника и деревьев, чувствуя, как ветки хлещут и царапают его и как ежевика впивается своими шипами в ноги. Из-за густой листвы он почти ничего не видел перед собой и с большим трудом переводил дыхание. Взбежав вверх по какому-то склону, он вдруг понял, что достиг края обрыва, и резко остановился, чтобы не рухнуть вниз. Обрыв этот представлял собой очень крутой берег реки, поблескивающей в лучах солнца. Мгновением позже что-то ударило его в спину, и он, издав крик ужаса, полетел вниз.
Вот что говорится в сказаниях:
«И прибыли Племена богини Дану – Туата Де Дананн, – переносимые тучами и туманом. Много лет назад или даже столетий эти боги поселились на островах на севере мира. Они жили в четырех городах, где создали священные талисманы, которые до сих пор поддерживают существующий порядок вещей. Первый город, в котором жил друид Морфеса, назывался «Фалиас». Второй назывался «Муриас» и был выбран мудрецом Семиасом. В третьем городе, который назывался «Гориас», обосновался Эсрас. В последнем из этих четырех городов, который назывался Финиас, жил маг Уискиас.
«Четыре дара преподнес простой народ
Знати Племен богини Дану:
Меч, камень, ценный котел
И копье, способное убивать великих героев» [5].
В Фалиасе был вытесан камень Фаль, издававший громкий звук при приближении истинного короля. В Муриасе был отлит котел Дагды. Третьим городом был Гориас, и именно в нем было изготовлено ужасное копье, которое досталось Лугу. Последним городом был Финиас. В нем был выкован ни с чем не сравнимый меч, который доверили первому королю Племен богини Дану Нуаде Серебрянорукому, сыну Эхтаха, сыну Этарлама, сыну Орды, сыну Аллаоя, сыну Тата, сыну Табхарна, сыну Энны, сыну Иобатха, сыну Беотхаха, сыну прорицателя Йарбхойнеола, сыну Неймхеадха…»