Глава 1
Пути. Тихая Заводь.
   – Саята! – прошептал мальчишка лет четырнадцати и кубарем скатился с горы...
 Ловко перейдя с двух на четыре конечности, он помчался сквозь чащу в самую глубь леса. Там, среди столетних дубов крылась его маленькая деревушка. Позабытая почти всеми князьями, тихая и мирная, она почти не приносила дохода, а оттого и дорога к ней поросла травой да бурьяном. Но тот, кто хоть раз слыхивал про эту деревню, никогда не пройдёт мимо – ведь слухами земля полнится.... Да и пока заметна среди деревьев маленькая тропка, будет ступать на неё нога человеческая. Так уж заведено...
 Мальчишка перепрыгнул через ручеёк и совсем по-звериному рыкнул на растерявшегося посреди тропы зайчишку. Чумазый, обросший, в свободных одеждах – он больше походил на маленького бурого медвежонка...
 Опытному глазу было бы нетрудно угадать в нём Вторую Школу Подражания – мастерскую Медведей-Следопытов. Не столь изворотливые, как их соперники Волки, зато стремительные и сильные. В тяжелые и голодные времена эти учения были почти забыты, а оттого и ответственность на носителях древнего искусства была велика...
 Вот впереди уже замаячили знакомые крыши. Не сбавляя скорости и оттолкнувшись от земли задними ногами, он перемахнул через забор и приземлился по другую сторону. Не давая темпу сбиться, мальчишка несколько раз перекувыркнулся, оказавшись прямо перед окраинным домом.
 – Саята, – выдохнул он, мгновенно поднявшись на ноги, – идут!
 Из подвала единственного на всё селение каменного здания неспешно поднялась молодая девушка.
 Это, кстати, я!
 И да, грешна – вещаю о себе в третьем лице.
 А вы поживите с моё в самой настоящей глуши, и не так себя развлекать начнёте.
 Я глянула на следопыта и, вытерев руки о передник крестьянского платья, повернулась к своей деревеньке.
 – В Храм! – громом прогремел мой голос, эхом промчавшись меж деревьев. Птицы с визгом разлетелись во все стороны. А я вновь глянула на следопыта и, понизив голос до привычного бархатного полушепота, сказала, – А ты, Бурый, дров нанеси.
 Мальчик, названный Бурым, сглотнул. Работа была нелёгкая...
 Но приказ есть приказ. А точнее – просьба есть просьба, а просьбы единственной на три, четыре сотни локтей Жрицы Бога Рода, то бишь – меня! – стоит исполнять. Так живётся спокойней.
 Конечно, с увесистыми стволами высохших деревьев помогут старшие. Да и односельчане не останутся в стороне – вон уже из домов повыходили, да нестройным потоком в Храм направились. А что поделаешь? – коли напасть общая, так и дело всякое общим станет.
 И вот стою я, да строгим взором слежу за всеми приготовлениями, а сама едва скрываю предвкушающую улыбку – наконец, у нас развлечение будет! А то я со скуки уже второй месяц чуть не волком вою!
 – А, ты, доченька, поясни мне, – прошамкала совсем дряхлая старушка, неожиданно появившись рядом, – зачем нам вона в тот каменный подвал-то спускаться?
 – А, ты здесь, бабушка, должно быть недавно? – поинтересовалась я, внимательно приглядываясь к гостье. У нас в Тихой Заводи все знают, когда и зачем следует спускаться в тёмный холодный подвал Храма Бога Рода. – Гостите у кого, али так – проездом?
 Вот не люблю я этот деревенский говорок! Восемь лет уже живу здесь, а всё никак не привыкну! И выходит он у меня как-то коряво, вон – даже старушка эта смотрит прищурившись.
 Ну, что поделать – не отсюда я, да ей того знать не надобно...
 – Тык ведь уж лет десять иду туда, куда ноги ведут, – наконец, ответила она, хитро улыбнувшись.
 – А зовут тебя как? – вежливо поинтересовалась я, не отрывая от старушки настороженного взгляда.
 – Звать меня можно поведуньей, а здесь я проходом.
 – Коль имя своё не говоришь – дело твоё. Земля у нас гостеприимная и своих порядков мы не навязываем...
 Тут я замолчала.
 Многозначительно так.
 – Да уж вижу я, не говори. Потолковать хочешь. А коли надо, так зайду к тебе вечерком. И про порядки твои потолкуем, – поведунья хитро прищурилась, – и про то, что сейчас происходить тут будет...
 Я, молча, проводила её взглядом и покачала головой:
 – Ясновидящая. В наших кругах. Не к добру.
 И тут же отвернулась от неё, вглядываясь в тропку, что меж деревьев к нашей деревеньке вела.
 Так... у нас тут малый конный отряд. Ещё, пожалуй, повозка на тягловой лошади.
 Я подошла к ограде и заперла хлипкие ворота. Как-никак, а показатель – здесь чужих не любят!
 А сама усмехнулась про себя – только что о гостеприимстве поведунье рассказывала. Но что делать? Про что сказ ведётся – не всегда на деле провернётся.
 Десятник подъехал через несколько минут. Я оглянулась на кострище – сухие дрова возвышались над землёй на несколько локтей, а поодаль – так, чтобы приезжим на глаз не попадаться, Бурый с огнивом засел. За него я не переживала – уже давно отметила про себя этого мальчугана. Хороший следопыт из него вырастет. И неплохой воин. Вон – уже всех дворовых с деревянной палкой гоняет. Я обернулась к подъехавшим воинам.
 Десять, как и в голове своей видела. И повозочка на тягловой.
 Я улыбнулась про себя и чуть вышла вперёд.
 – Здравствуйте, люди добрые, – слегка склонила голову, – чем обязаны в наших краях?
 – И ты здравствуй, девица, – улыбнулся один из стражников, чем вызвал недобрый взгляд у десятника.
 Тут я, если честно, сильно удивилась! Как это младший по званию вперёд голос подаёт?
 Я присмотрелась к нему – молодой, длинноволосый, светлокудрый, с чистыми голубыми глазами, он держался до странного развязно, и совсем не обращал внимания на уже порядком разъярённого его поведением десятника.
 – Почему к дружинникам Князевым девка простая выходит? – рявкнул он со всей своей воинской выучки.
 – Что дружинникам Князевым в таких глухих местах надобно? – вопросом на вопрос ответила я.
 Сейчас начнётся... Всегда ведь одно и то же!
 – Что надобно, то не твоего ума дело, – отрезал десятник и к самому забору подъехал, – старосту своего зови, коли сама открывать не думаешь.
  – Почитай, я здесь за старосту, – спокойно ответила я и вновь поймала на себе взгляд голубоглазого дружинника, – так чем же мы вам обязаны?
 – Ты, курва, совсем страх забыла? Отворяй ворота – мы на ночь здесь остановимся.
 – А нет места, дяденька, сами кое-как живём. Вона князь-то наш даже от налогов освободил, поди, слыхал про то? – нагло и специально усиливая деревенский говорок, отвечала я.
 Ну, да! Я ведь такаааааая тёмная! И такая деревенщина! Аж, сил ни каких нет!
 – Про ту деревеньку, что Князевой волей без страха жить стала? Да нет, не слыхал про ту, – зло прищурился десятник.
 – Слыхал – слыхал. И по пути наведаться решил, супротив Князева указа. Что я, твоей телеги меченой не признала? Ещё в том году на ней ребятня с деревни соседской зарубку сделала. С рукой загребущей, – я усмехнулась и в сторону телеги кивнула, на которой и в самом деле было что-то невразумительно нацарапано. А каков спрос с тёмных детей деревенских? Они может и в самом деле что-то написать хотели, да от незнания просто ножом телегу исчиркали...
 – Ты кто такая, чтоб речи со мною такие вести? – покраснел десятник, – мы ведь, коль не впустишь, спрашивать-то не будем...
 – Да остынь ты, Буян, мы до следующей деревни ещё до вечера добраться успеем, – лениво бросил голубоглазый дружинник.
 Остальные смолчали.
 А я только рот открыла! Но совсем дар речи потеряла, когда десятник на это ничего не ответил! Что за странные дела творятся?
 – Впускай, девка, – прошипел, – не то не добром здесь всё кончится...
 – Плохо, дяденька, коли без добра-то, – я покачала головой, а сама мыслью Бурого к костерку подтолкнула.
 Буян достал меч из ножен и поднял его над головой. Видать забор порубить собрался. Невелика заслуга – тот и так на честном слове держится. Пуще забора от грабежей Храм Родов охраняет. По крайней мере, так селяне думают...
 Ну и пущай думают, никто их переубеждать и не собирается!
 Я почувствовала телом, как огонь в костре силу набирает.
 Поди, ж и успею, если сама ждать не буду! И я выкинула вперёд руку, с которой огонь как с того костра рванул...
 Не успел десятник меча своего опустить. Недоумённо он на рукоять плавящуюся смотрел и диву давался, куда лезвие делось?
 Ну, ты думай-думай... Глядишь – чего и надумаешь!
 – Жрица! – зашептались стражники.
 Один только голубоглазый молчал. И как-то странно на меня смотрел. Чего это он?
 – Не Жрица! Вы гляньте на неё! Колдовка деревенская! С тёмной силой знается! – завопил десятник.
 – Ты про то, чего не знаешь, сказки не придумывай, – я повысила голос, добавляя повелительных ноток, – перед тобой стоит Саята, Жрица Бога Рода!
 – Соплячка ты ещё, да к тому же непокорная! Кто богу служит, тот своё место знает!
 Вот, вот... Каждый раз – одно и то же!
 – А ты, должно быть, богов не признаёшь? Коли про своё частенько забываешь? – язвительно поинтересовалась у него.
 Десятник завопил яростно, да бесполезно.
 – Вижу, что ты от веры отошла, – прошипел он, сплёвывая, – а на таких у нас особый указ есть...
 Я провела перед собой рукою, огненной стеной отделяя от себя десятника. Кони дружинные на дыбы повставали да нескольких незадачливых всадников с себя поскидывали. Буян кое-как успокоил своего ретивого и опасливо попятился от пылающего забора.
 – Иди, куда шёл, сборщик. Не ровня я тебе, и всему твоему войску. Помни об этом да дружкам своим в городе расскажи. А чтоб неповадно было в следующий раз мечом супротив Князевой воли махать, оставлю тебе память по себе наглядную.
 И с этими словами я чиркнула ноготком по воздуху.
 – Тварь!!! – завопил десятник и схватился за левую щёку, где кровью алел рубец с палец указательный.
 – Иди подальше от моих земель, да не оборачивайся, – кинула ему в след и отвернулась от сборщика.
 Да отворачиваясь, не забыла на дружинника глянуть. Тот сидел на коне, расслабившись, да соломку во рту пожёвывал. Но взгляд его был внимательным, и чересчур уж сосредоточенным.
 Не нравится мне всё это...
 Я отошла к Храму и окликнула Бурого.
 – Туши, следопыт, более сегодня не понадобится.
 – А ты откуда ж знаешь, что не вернутся они с силой большой?
 – Не вернутся, – отрезала я и хотела, было, идти дальше, но остановилась, – ну, спрашивай.
 – А зачем тебе огонь всякий раз разводить? Я слышал в соседней деревне, будто Боги напрямую своих Жрецов силой наделяют. А ты как оттуда силу черпаешь... – он кивнул на кострище.
 Я долго молчала. Знала, что скоро откроется ему то, что другим неведомо – Сила в нём просыпалась. И не знала я, останется ли всё как прежде, когда малец поймёт, что я такая же Жрица, как...
 – Каждого Боги по-своему награждают, – туманно ответила ему и скрылась в Храме.
 – Натерпелась девочка, – старушка глотнула отвару и закусила лепёшкой, – вот теперь и кажет свою гордыню перед гостями незваными. Да и перед вами, сердечными.
 – Молчи, бабушка, – пробасил рослый мужчина лет пятидесяти, заходя в избу, – чего не ведаешь, про то не говори.
 – Да уж молчу, сынок, коли хочешь того, – старушка виновато пожала плечами, а Бурому на ушко прошептала, – нездешняя она, не отседова.
 – А тебе, откуда знать, бабушка? Ты ж здесь впервой, – нахмурился Бурый.
 – А вот знаю, внучек, знаю. Да и ты знаешь, – она лукаво прищурилась и снова глотнула отвару из чашки.
 – Ну, здравствуй, ясновидящая, – я развернулась к вошедшей, не намереваясь больше делать вид, будто не знаю, кто она, – какими судьбами тебя в нашу деревню занесло?
 – Да у судьбы свои пути, красавица. И мне о них неведано, – поведунья прикрыла за собою дверь.
 – Тогда говори, что привело тебя сюда, коли не судьба.
 – Слухи, слухи по земле ходят, Жрица, – загадочно отвечала старуха, – недобрые слухи. Будто и Богам нашим скоро придёт конец, и нам боле жить так не придётся...
 – А как придётся? – внимательно глядя на неё, спросила я.
 – А кто ж знает, доченька?
 Я поморщилась.
 Ещё и пяти минут не прошло, а я уже устала от её иносказаний.
 – Ладно, Жрица. Поняла я тебя. Да только ты себя понять не хочешь.
 – Что твои слова означают? – резко спросила я.
 – А то, что заперлась ты здесь от себя. И судьбе своей не даешь верху взять...
 – А зачем мне быть ведомой судьбой? – я оборвала её, – моя жизнь в моих руках.
 – От она как заговорила! – улыбнулась ведунья, – а кто тебе сказал, что в глуши отсидеться получится? Сама знаешь – не вечно это продолжаться может.
 – Тебе ведано что? – настороженно спросила я.
 – Отчего ж не ведано? Ведано.
 Я не на шутку напряглась.
 – Да вот только не заглянет он в эти места... – поведунья прищурилась, разглядывая меня.
 – Ты о чём толкуешь, ведунья? – прошептала, стараясь не показывать, как её слова на меня повлияли.
 – А от кого ещё девица так далеко убежать может... как не от любимого? – она помолчала, – кем ты в эту глушь загнана – не ведаю. Да знаю, что гордыня твоя здесь много дел наделает, коли не одумаешься.
 – Ты о сборщике? Он мне не указ! – отмахнулась я.
 – Да не о нём я, Саята, не о нём...
 – Что ты видела? – спросила осторожно.
 Поведунья помолчала, раздумывая.
 – Тебя. Да город пустой и сожжённый. А ещё зверя невиданного, что в кустах затих и к прыжку готовится, – поведунья развернулась ко мне, – вот и думай теперь. А мне пора.
 – Подожди, – я достала из глиняной чашечки, что на верхней полке стояла, две монеты, – возьми.
 – Не нужны мне деньги твои, – отмахнулась поведунья.
 – Как же не нужны, когда по сёлам ходишь, – я вложила ей монетки в руку. Обычай – есть обычай, – потом благодарить будет некогда... Ведь я за тем тебя и позвала, чтоб ты мне грядущее открыла. Сама бывает, сны вижу, да разобраться в них умения не хватает.
 – Вижу, есть в тебе это знание. Со временем и понимание придёт, – она вновь хитро прищурилась, – да только света в тебе мало. А без свету в душе тёмных поступков наделать можно.
 – Молчи, Ведунья, – грубо оборвала её.
 – Помолись за меня Роду, Жрица, – усмехнулась поведунья и проворно выскочила из избы.
 А я со всей силы по столу ударила – знает ведь, ещё как знает!
 Я нервно прошлась по комнате, пытаясь понять, чем мне эта встреча обернётся.
 – Саята...
 Я развернулась. Бурый стоял в проходе, переминаясь с ноги на ногу.
 – Чего тебе?
 – Саята... я с тобой хочу...