Вступление
Прошу вас пожаловать

А нужен ли нам еще один сборник вампирских историй? Именно этим вопросом задался я перед тем, как приступить к подготовке настоящей антологии. Последние несколько лет книжные полки буквально ломятся от литературы про вампиров. Было издано несметное количество романов, сборников и антологий, описывающих всевозможную нежить, и, по правде сказать, большинство из них с успехом позабыты. Однако именно на пороге нового тысячелетия вампиры стали популярны как никогда и вампирская литература выделилась в отдельный поджанр. Как мудро подметил где-то мой коллега Ким Ньюмен, литература о вампирах стала своеобразным звездным часом ужасов.
Когда мой издатель и я приступили к обсуждению нового тома для нашей успешной серии 1992 года «Гигантской книги о вампирах» («The Mammoth Book of Vampires»), мы сошлись в том, что не хотим выпускать просто еще один, похожий на другие, сборник рассказов. И вот после долгих раздумий я решил, что было бы интересно посмотреть, удастся ли мне собрать «олитературенную историю» самого знаменитого вампира из всех известных — графа Дракулы. И теперь результат этой работы вы держите в руках.
Из всех когда-либо созданных литературой вампиров Дракула продолжает вызывать интерес и век спустя, после того как вышел из-под пера Брэма (Абрахама) Стокера. Родившийся в Дублине, в Ирландии, в 1947 году Стокер был болезненным ребенком, пока в школьном возрасте не открыл для себя книги. Будучи дипломированным адвокатом, он всегда оставался ярым поклонником театра и, когда занимал пост государственного служащего, был представлен величайшему актеру и режиссеру своего времени Генри Ирвингу. Они быстро сдружились, и в декабре 1878 года, к ужасу своей семьи, Стокер возглавил актерскую труппу Королевского театра «Лицеум» в Лондоне, которым руководил Ирвинг. В том же году Стокер женился на бывшей возлюбленной Оскара Уайльда, ирландке Флоренс Анне Лемон Бэлкам (которую Джордж дю Морье, автор «Трильби», описывал как одну из трех красивейших женщин, когда-либо виденных им).
Несмотря на то что к тому времени Стокер уже написал один рассказ, именно в тот период он всерьез обратился к литературному творчеству. По всей вероятности, вдохновленный вампирской новеллой Шеридана Ле Фаню «Кармилла» («Carmilla», 1871), он начал работать над рукописью романа, озаглавленного «Неумершие» («The Un-Dead»). В конечном итоге книга под названием «Дракула» («Dracula») вышла тиражом три тысячи экземпляров в 1897 году. Это был год бриллиантового юбилея королевы Виктории. Книга получила различные рецензии («обвинения в мрачном очаровании»), и, несмотря на неплохие продажи, Стокер так никогда и не заработал на ней. К сожалению, последующие романы Стокера — «Загадки моря» («The Mystery of the Sea»), «Бриллиант Семи Звезд» («The Jewel of the Seven Stars»), «Леди в саване» («The Lady of the Shroud») и «Логово Белого Червя» («The Lair of the White Worm») — не смогли повторить успеха «Дракулы».
Предположительно, прототипом для главного героя автор взял жившего в середине XVI века валашского князя Влада Цепеша III, за свою привычку обедать в присутствии посаженных на кол жертв, прозванного Колосажателем. Внешность и физические параметры Дракулы Стокер позаимствовал у Генри Ирвинга. После смерти Ирвинга в 1905 году Стокер перенес удар, был сильно ослаблен и начал терять зрение. Он так и не смог полностью излечиться до конца своей жизни. Страдавший еще от одного недуга, связанного с почками, что было частично вызвано третичным сифилисом, Стокер умер 20 апреля 1912 года, на той же неделе, когда «Титаник» натолкнулся на айсберг и затонул в Атлантике.
На следующий год Флоренс Стокер выставила рабочие заметки мужа к «Дракуле» на аукцион. Они были проданы за два с лишним фунта. В 1914 году она опубликовала «Гостя Дракулы» («Dracula's Guest») — сборник рассказов мужа, куда вошла отдельная, самостоятельная глава, первоначально не включенная в роман из-за довольно большого объема.
Со времени смерти своего создателя «Дракула» продолжает оказывать значительное влияние на своих бесчисленных подражателей, а также на всю мировую индустрию развлечений, построенную вокруг уникального образа.
«Дракула» был увековечен в театральных постановках, кинокартинах и на телевидении Максом Шреком, Реймондом Хантли, Белой Лугоши, Джоном Кэррадайном, Кристофером Ли, Джеком Пэлансом, Лун Журденом, Фрэнком Лангеллой и множеством других, менее известных актеров. Трудно найти классического литературного персонажа, который бы не встречался с Дракулой, — с ним сталкивались все, от Шерлока Холмса до Бэтмена.
Дракула появлялся и в мультфильмах, и в комиксах, и его образ поистине двигал торговлю: продавал все — от пазлов до сухих завтраков.
Подобно Микки-Маусу, Джеймсу Дину и Мерилин Монро, Дракула стал иконой XX века. Бизнес многим ему обязан.
В своей блестящей работе 1990 года «Голливудская готика» («Hollywood Gothic») автор Дэвид Скал обращает внимание на то, что «появление Дракулы происходит совершенно незаметно. Большинство монстров ступают тяжело, грубо хватают свою жертву. И только Дракула обольщает, ищет расположения, перед тем как убить. В отличие от других монстров, его не всегда можно узнать сразу. Дракула выглядит как один из нас». В литературе о вампирах монстр должен быть кем-то, кого мы знаем, или, еще лучше, нами.
По примеру предыдущих антологий серии «Гигантская книга» я собрал вместе несколько своих любимых переизданий, а также новые рассказы как известных авторов, так и начинающих. Я считаю, что именно таким образом жанр ужасов, особенно в антологиях, имеет надежду не только выжить, но и развиваться.
Я надеюсь, что вам понравится этот том, поскольку он ставит вопрос: как король вампиров мог бы адаптироваться в условиях социальных и технических новшеств, которые принесет с собой XXI век?
Возможно ли, чтобы «немертвое» состояние графа поддерживалось современной медициной? Как могла бы мифология быть переосмыслена литературой, а кино — оказать влияние на существование настоящего кровопийцы? И что если Дракула обнаружил бы себя правителем мира, завоеванного вампирами? Или если бы нищета, преступления, политическая нестабильность и экологические катастрофы привели к полному и окончательному уничтожению графа?
Разумеется, как читатель, вы вправе выбирать, какие рассказы и в каком порядке читать. Однако я расположил произведения в этом томе таким образом, чтобы книга читалась в естественной последовательности от начала до конца, словно воссозданные исторические хроники графа Дракулы, протянувшиеся от Викторианской эпохи до нового тысячелетия, и даже выходя за его пределы. В качестве приятного бонуса я включил давно потерянный пролог к театральной постановке «Дракулы», написанный отцом-прародителем вампира Брэмом Стокером и впервые появляющийся на страницах этой книги со времени своего возникновения в 1897 году.
Итак, прошу вас пожаловать на празднование векового юбилея величайшего в мире вампира. Вход свободный и по доброй воле. Входите смело, идите без страха и оставьте здесь немного из принесенного вами счастья! Но прежде всего получайте удовольствие...
Стивен Джонс
Лондон, 1997

Предисловие
Великий дядя Брем и вампиры

Я по-настоящему горжусь своим родством с Брэмом Стокером. Чем больше я узнавал о его жизни, тем большую близость чувствовал к этому необыкновенному человеку, при жизни неоцененному и только сейчас, когда с момента первой публикации «Дракулы» в 1897 году прошло уже сто лет, начинающему получать завидное признание. Празднование 150-летнего юбилея со дня рождения Стокера должно было наконец принести ему запоздалую славу, особенно на его родине в Дублине.
Как внучатый племянник Стокера, я был приглашен в Лос-Анджелес на конвент, посвященный Дракуле, на празднования в дублинском Обществе Брэма Стокера, а также подписал сотню конвертов первого дня с марками в стилистике хоррора, эмитированными Королевской Почтой.
Однако, греясь в лучах славы «Дракулы» вместо автора, я понял, что сам Стокер гораздо менее известен, чем его творение — одна из величайших когда-либо написанных книг. Люди то и дело спрашивали меня, что за человек был Стокер и почему его так привлекало все оккультное, в особенности вампиры. Это необыкновенная история.
Будучи ребенком, Брэм страдал от недуга, но хоть сколько-нибудь определенный диагноз так никогда и не был ему поставлен. В течение нескольких лет маленький Брэм был прикован к постели из-за полной неспособности стоять, и его мать старалась хоть как-то разнообразить существование мальчика, рассказывая на ночь истории, так или иначе касающиеся эпидемии холеры, которая в 1832 году достигла Слайго. Ее семья закрылась внутри своего обеззараженного дома, пока соседей уносила болезнь, воры разграбляли опустевшие жилища, а гробовщики колотили в двери, предлагая свои услуги. Моя бабушка Энид Стокер вспоминала свою свекровь Шарлотту как женщину грозную. В один из последних ужаснейших дней эпидемии ей довелось узреть руку, просунувшуюся в окно. Схватив топор, она отрубила ее одним ударом. Тогда Шарлотте было всего 24 года. Даже если эта семейная легенда на протяжении лет претерпела кое-какие изменения в трактовке, все равно она демонстрирует, насколько сильный трепет внушала Шарлотта семье и какие высочайшие требования предъявляла она к своим сыновьям, несмотря на то что ее истории на ночь едва ли шли на пользу детскому сознанию. Возможно, на воображение Брэма повлияли ее мрачные рассказки или она лишь помогла проявиться тому, что сидело в подсознании ребенка, но Брэм был жаден до ужасов, и мать поощряла это. Совершенно точно, что это она поведала ему о погребении заживо, наиболее подходящем логическом объяснении вампиризма.
В одном случае речь шла о некоем сержанте Кэллане, который умер от холеры. Он был такого роста, что не помещался в гроб, и поэтому решено было сломать ему ноги. От первого же удара он с пронзительным криком поднялся и, по всей вероятности, впоследствии так и остался хромым. Другая, не менее примечательная история связана с мужчиной, который отвез свою жену в клинику. Позже, когда он приехал навестить ее, ему сообщили, что она умерла. Чтобы не наводить панику и не дать эпидемии распространиться, санитары сбросили все тридцать тел умерших в канаву и посыпали известью. Ища свою жену, чтобы достойно похоронить ее, мужчина заметил под грудой тел ее красный платочек и обнаружил ее еще живой. «Он привез ее домой, и она прожила потом много лет».
Если принять во внимание, что известны по меньшей мере два случая, происшедшие в 1990-х годах, когда женщины, чья смерть была констатирована, оказывались вовремя спасены, то нетрудно представить, насколько быстро и беспрепятственно распространялись слухи в Трансильвании, где крестьяне были суеверны и не было электричества, чтобы рассеивать тьму. Деннис Уитли рассказывал мне, что бедняки испытывали до того сильную нужду, что с приходом ночи решались на разграбление могил в поисках поживы. Случайному свидетелю подобного они могли показаться нежитью. Невежество многое объясняет в легендах про вампиров.
В 1732 году из Белграда была направлена делегация с целью изучить сообщения о вампирах, которые терроризировали семью в отдаленной деревеньке: пили кровь у трех племянниц и племянника. Чиновники подняли крышку гроба и обнаружили мужчину, по всей видимости спящего; его волосы и ногти были невероятно длинными, глаза наполовину открыты. Когда они пронзили его сердце, как и положено, железным колом, из тела хлынули белая жидкость и кровь, однако они, для пущей уверенности, обезглавили его и зарыли останки в землю. Другие тела не казались представляющими опасность, разве что были раздуты, словно воздушные шары, пока их не пронзили.
В 1974 году я разговаривал с красивой цыганкой в долине Куртеа-де-Аргес в Румынии, которая вспоминала, что когда они одевали к похоронам ее умершего отца, то обнаружили, что тело его было мягким. Напуганные соседи забили деревянный кол ему в сердце, не подозревая о том, что трупное окоченение — лишь временное состояние тела.
Помимо этого, многих людей преследовал страх быть погребенными заживо и известно, что писатель Уилки Коллинз строго инструктировал свою семью на предмет мер предосторожности. Другой человек закрепил внутри своего будущего гроба колокольчики для того, чтобы суметь позвать на помощь, если он вдруг проснется и обнаружит себя похороненным.
Впечатление, полученное Брэмом от тревожащих душу рассказов матери, отчетливо передано и в его собственном, таком же не подходящем для неокрепшего сознания сборнике, написанном им для сына Ноэла и других детей — «Под закатом» («Under the Sunset»).
В одной истории повествуется о девочке-сироте, которая предостерегает город о надвигающейся чуме. «Вскоре она увидела вдалеке призрачную, удаляющуюся от края земли Гигантскую Чуму, — вторил он рассказам матери. — Там мы обнаружили утопающие в зелени улицы и пять восьмых населения мертвыми. У нас были весомые причины благодарить Бога, который пощадил нас».
Брэму делали кровопускания. Его болезнь отступила удивительным образом. Ко времени поступления в Тринити-колледж в Дублине он превратился в крепкого рыжебородого атлета. Совершенно неблагоразумно наклеивать какие-либо ярлыки, когда ты не знаешь всей правды, но похоже, что Брэм Стокер страдал раздвоением личности.
С одной стороны, он представал смелым и грубовато-добродушным, способным нырнуть в Темзу ради спасения утопающего, решившего таким образом свести счеты с жизнью. Доставив мокрого бедолагу домой, он не получил ни слова благодарности от несостоявшегося самоубийцы, зато кучу упреков от его сварливой жены. И только Королевское гуманистическое общество наградило его медалью за отвагу. Когда двое хулиганов пытались ограбить его в Эдинбурге, он сбил их с ног и доставил в ближайший полицейский участок.
С другой же стороны, он был необыкновенно чувствительным человеком, защитником Уолта Уитмена, чье творчество осуждалось студентами-спортсменами Тринити-колледжа за «оскорбление нравственности». Брэм страстно увлекался Уитменом; как-то, читая его стихи под деревом, он нацарапал: «С этого часа я стал поклонником Уолта Уитмена» — и написал ему длинное письмо, которое так никогда и не отправил. В нем он выразил симпатию всему тому, за что ратовал американский поэт, исключая только особые отношения между мужчинами. В этом, я полагаю, Брэм видел прежде всего духовное единение, совершенно далекое от любых физических проявлений.
Мой отец Негли Фарсон разделял отношение Стокера к Уитмену, его также привлекала мужественность стихов. И та непринужденность, с которой Брэм описывал свою увлеченность поэтом, доказывает, что ему нечего было скрывать.
Согласно желанию родителей, Брэм пошел по стопам своего отца Абрахама, в честь которого и был назван, на государственную службу. Спасаясь от конторской скуки, Брэм с удовольствием углубился в чтение новеллы «Кармилла», написанной его собратом по перу, дублинцем Шериданом Ле Фаню, и рассказывающей о штирийской графине-вампирше. Вдохновленный чтением, Брэм предложил журналу «Шемрок» («Shamrock») рассказ ужасов своего собственного сочинения о дьявольском призраке. Однако поворотным моментом в жизни Стокера послужила работа в качестве неоплачиваемого критика для дублинской «Дейли мейл». Благодаря своим статьям Стокер получил приглашение на ужин к молодому, гипнотически притягательному актеру Генри Ирвингу, который был польщен хвалебным отзывом за исполнение роли Гамлета. «В его порывах страсти такой реализм, какой способен передать лишь гений». Сейчас даже тяжело представить себе, насколько сильное воздействие оказывал Ирвинг (а ведь тогда не было такой назойливой рекламы, которая характерна для нашего времени), но молва сделала его буквально идолом, люди боготворили его, как некоторых современных поп-звезд, с той лишь разницей, что он по-настоящему этого заслуживал. После ужина, в своем личном кабинете, Ирвинг с таким воодушевлением декламировал романтическую поэму «Сон Юджина Арама» («The Dream of Eugene Aram»), что Брэм был близок к экстазу. Ирвинг скрылся в спальне и через некоторое время появился, держа в руках подписанную фотографию: «Моему дорогому другу Стокеру. Да благословит тебя Господь! Да благословит Господь! Генри Ирвинг, Дублин, 3 декабря 1876 год». Брэм обрел нового кумира. Годы спустя он записал: «В те моменты наших общих эмоций он тоже нашел друга, и он знал это. Душа глядела в душу! С того часа началась дружба, настолько глубокая, настолько тесная, настолько долгая, какая только может возникнуть между двумя мужчинами».
Сегодня подобная дружба навлекла бы на себя серьезные подозрения и стала бы лакомой приманкой для таблоидов, хотя, я остаюсь уверен в этом, обоих мужчин ужаснул бы любой намек на их гомосексуальность. Джентльмены Викторианской эпохи придавали огромнейшее значение дружеским отношениям, которые зачастую были окрашены такой же, если не большей, близостью, как отношения с женами. Достаточно вспомнить дружбу между Чарлзом Диккенсом и Уилки Коллинзом. Ирония заключается в том, что к этому времени Брэм обручился с моей двоюродной бабушкой Флоренс Бэлкам, прежней возлюбленной Оскара Уайльда. Хотя Оскар и был, вероятнее всего, влюблен в саму идею любви, его восхищение Флоренс казалось искренним: «Мы звонили друг другу дважды в день и делали все те глупости, которые делают настоящие влюбленные». Он нарисовал с нее великолепный портрет, выявивший еще одну грань его таланта, и подарил ей на Рождество золотое распятие, по секрету сообщив другу, что нашел «замечательную молодую леди. Ей всего семнадцать, у нее прекраснейшее лицо, которое я когда-либо видел, и ни гроша за душой». Почему три года спустя она предпочла Брэма Оскару? К тому моменту ей исполнилось двадцать, Оскару — двадцать четыре, а Брэму — тридцать один (Ирвингу в этот момент был уже сорок один). Возможно, она выбрала надежность мужчины постарше и отвергла напыщенное позерство, но за хорошеньким фарфоровым личиком уже тогда чувствовалась сильная личность, и, когда Оскар попросил вернуть ему золотое распятие, она отказала. Оскар возмущенно ответил ей в письме: «Какой бы никчемной ни была эта безделица, она напоминает мне о двух сладостных годах — лучших годах моей жизни. И хотя вы не посчитали нужным сообщить мне о своем замужестве, я всегда буду молиться за вас».
Брэм женился на Флоренс 4 декабря 1878 года. Пять дней спустя они отплыли в Англию, чтобы присоединиться к Генри Ирвингу, который купил театр «Лицеум» и предложил Брэму возглавить актерскую труппу. К ужасу своей матери, Брэм не раздумывая согласился. Когда она узнала, что Брэм лишился служебного содержания, то лишь холодно заметила: «Я вижу, ты стал антрепренером у бродячего актера». Но Брэм знал, что это одно из величайших театральных партнерств в истории.
Принято считать, что Ирвинг стал вдохновителем «Дракулы». Одной памятной ночью в Париже Орсон Уэллс рассказал мне, что, когда ему было столько же, сколько мне сейчас (а тогда мне был двадцать один год), он встретил Стокера в Дублине и тот поведал ему по секрету «удивительную историю» — он написал пьесу о вампире для своего друга Генри Ирвинга, который с презрением отклонил ее. «Но ты знаешь, — театрально понизил голос Орсон, — Стокер отыгрался. Он переработал пьесу в роман, и теперь портрет графа как две капли воды похож на Ирвинга!»
Занятная история, вот только две вещи немного смущают: Стокер умер за три года до рождения Орсона Уэллса и граф в романе носит длинные седые усы. Хотя в целом некоторые ассоциации с Ирвингом все-таки прослеживаются. Язвительный по натуре актер сам был воплощением вампира, высасывая жизнь из тех, кто его окружал, и в особенности из Стокера.
Актриса Эллен Терри отмечала: «На протяжении лет Ирвинг получал почести благодаря Брэму Стокеру. Он никогда бы не получил всего этого самостоятельно». Он не принимал Стокера всерьез и частенько высмеивал его в компании, хотя Стокер был воплощением преданности.
Но все же мало кто из актеров смог бы сыграть графа Дракулу так эффектно, и портрет Ирвинга как нельзя лучше отвечает нашим представлениям о вампире, хоть и отличается от книжного. Но — и я твердо в этом убежден — слишком смело заявлять, что образ графа Дракулы списан с Ирвинга. Подобное утверждение отрицает живое воображение Стокера, сделавшее «Дракулу» шедевром. И несмотря на то, что актер не всегда обращался со Стокером должным образом, он был проводником Стокера в тот мир, который мог бы ему так и не открыться. Во время турне по Америке Стокер познакомился со своим кумиром Уолтом Уитменом, и никто из них не был разочарован. «Что он за славный парень! — заметил Уитмен после. — Словно глоток свежего, здорового морского воздуха». Хотя и сожалел, что тот до сих пор не называет себя Абрахам «по-взрослому». Стокер в ответ назвал его «Человечищем среди людей!»
Влияние Ирвинга на формирование образа Дракулы происходило как-то незаметно, само собой, когда все они собирались в «Бифстик рум», располагавшемся позади театра «Лицеум». Это место служило закрытым клубом, где проводились увеселения для знаменитостей после театральных представлений. Одним из гостей был профессор Арминий Вамбери — отважный авантюрист, играющий в большую политику. Он тайно внедрялся в области Среднего Востока с целью разведать, как русские преуспели в своем намерении продвинуться вперед к Индии. Это было навязчивой идеей Британии, и его информация считалась бесценной. Он был награжден орденом и представлен королеве Виктории как «верный и преданный друг».
Я уверен, что это именно Вамбери, поскольку сам был родом из Венгрии, рассказал Стокеру о суевериях (которые были так распространены в Трансильвании), связанных с вампирами, и стал прототипом Ван Хелсинга (охотника на вампиров) в романе.
В своих «Личных воспоминаниях о Генри Ирвинге» («Personal Reminiscences of Henry Irving») Стокер выделяет профессора Будапештского университета как одного из интереснейших гостей, кто побывал на их пьесе «Мертвое сердце» («The Dead Heart») 30 апреля 1890 года и остался на ужин. Когда его спросили, не испытывал ли он когда-нибудь настоящий страх, Вамбери ответил: «Страх смерти — нет, но я боюсь мучений. У меня постоянно при себе пилюля с ядом, зашитая в воротник пальто. Я без труда дотянусь до нее ртом в том случае, если мои руки окажутся связанными, а что потом — мне все равно!»
Я думаю, что именно Вамбери рассказал Стокеру о Владе Колосажателе, также известном под именем Дракула, сыне воеводы по прозвищу Дракул, что означает «дракон» или «дьявол». Представляю себе, с каким удовольствием Стокер крутил на языке это имя, пробовал его на «вкус». Это единственное слово стало заглавием его романа — «Дракула». Великолепно!
Влад был настоящим кровопийцей, невероятно жестоким даже для своего времени. Как-то он созвал всех бедных жителей, досыта накормил их, а затем запер все двери и поджег дом, в котором устраивался кровавый пир. Это один из ранних примеров своего рода этнической чистки. Влад получил свое прозвище, когда устроил обед во время казни взятых в плен турок. Их насаживали на деревянные колья, и смерть их была медленной и мучительной. Но Влад не был вампиром. Более того, он был национальным героем, и после одной победы, одержанной над иноверцами-турками, христианство распространилось даже на Родосе.
Когда в 1972 году я прилетел в Бухарест, министр пропаганды пребывал в совершенно подавленном состоянии, которое объяснял тем, что несколько венгров узнали о графе Дракуле и было жизненно важно не перепутать его с одним из нескольких уважаемых ими героев. Вот, собственно, что произошло! Сегодня пораженные туристы, стирающие деревянные полы замка Бран, благодаря гидам уверены, что это замок Дракулы. Подобно Джеку-потрошителю, ставшему практически мифическим персонажем, граф Дракула все больше и больше приобретает черты реального человека.
Замка Дракулы не существует, хотя Министерство по туризму Румынии подумывало о строительстве такового — Диснейленда ужасов, где управляющий, приветствуя экипажи, произносил бы: «Я Дракула. Прошу вас пожаловать в мой дом». А за ужином подавалось бы кроваво-красное вино, под аккомпанемент волчьего воя, записанного на пленку.
Нет сомнений, и Стивен Джонс уже отмечал это в своем вступлении, что на Стокера оказал влияние «валашский князь, правивший в середине XVI века», что подтверждается и в тексте романа, когда граф рассказывает Харкеру о том, что «на этой земле столетия воевали саксонцы, валахи и турки. Здесь едва ли найдется клочок земли, не политый человеческой кровью — и защитников, и захватчиков». И с гордостью вспоминает историю о том, как его предок разгромил турок. «Кто же, как не один из моих предков, переправился через Дунай и разбил турок на их же земле? То был настоящий Дракула!»
Как бы то ни было, но я всецело уверен в этом и поэтому повторюсь снова: Стокер использовал любой доступный источник — в этом отчасти заключался успех «Дракулы». Но и отказывать Стокеру в воображении, даже если это касается одной только этой книги, крайне несправедливо.
Считается, что прототипом замка Дракулы служил замок Слэйнс, расположенный недалеко от Круденского залива, на севере Абердина, где Стокер написал большую часть романа. И хотя Слэйнс громоздится на отвесной скале над Северным морем — едва ли за лесом, — именно там у Стокера родился замысел книги, но слишком поверхностно проводить такие параллели.
В свое первое утро в Бистрите (в романе Бистрица — местечко, где Джонатан Харкер был предупрежден хозяйкой гостиницы о наступлении Вальпургиевой ночи, когда «вся нечисть, какая только есть на земле, войдет в полную силу») я был разбужен звуками ударов и, выглянув в окно, увидел плотника, мастерившего во дворе гроб. Хорошенькое начало! Позднее в тот день я прогулялся по ущелью Борго, так же как и Харкер, и те же самые картины предстали предо мной: туман, сосны и особая атмосфера. И хотя здесь никогда не ступала нога Стокера, он тщательнейшим образом собрал сведения об этих местах благодаря путеводителям «Бедекер» и экспозиции по Трансильвании, которую он посетил в Лондоне. Не будет преувеличением сказать, что Стокер был сильно впечатлен.
Отношения с Ирвингом завершились самым печальным образом, когда актер по существу предал Стокера, приняв предложение от другого антрепренера. За отсутствием деловой хватки проект провалился, но Ирвинг не мог признать своей вины. Эллен Терри ссудила ему несколько тысяч фунтов стерлингов — я видел долговые расписки, — но труппа настолько сильно нуждалась после прощального турне Ирвинга, что Стокеру пришлось остановиться в Брэдфорде в дешевых апартаментах. Когда он позвонил в отель Ирвингу, то узнал, что его друг умер в фойе. После того как Стокер перенес Ирвинга наверх, он выполнил свои обязанности, как исполнял их на протяжении двадцати пяти лет, и разослал телеграммы, чтобы сообщить миру о том, что первый актер, возведенный в рыцарское достоинство, скончался.
Сын Стокера, Ноэл, ненавидел Ирвинга за то, что тот разрушил жизнь его отца, но в мешке с письмами Брэма, который его сын отдал мне, когда я был еще очень молод, я обнаружил конверт с запиской, сделанной небрежным почерком Ирвинга химическим карандашом: «Ты выше всех мужчин, над которыми я имел власть, дорогой».
Сам Стокер был подавлен смертью Ирвинга и даже перенес удар, в результате которого стал хромать и терять зрение. Вернувшись к Круденскому заливу, он больше не мог позволить себе отель «Килмарнок Авинс» и снял хижину рыбака. Мне приятно думать, что, когда он, хромая, брел по пескам, опираясь на свою крепкую трость, он вспоминал слова Дракулы, которые тот со злостью произнес, обращаясь к своим преследователям на Пикадилли: «Я начинаю мстить. Моя месть проникнет сквозь века, и время на моей стороне». Но Стокер и не подозревал, что создал один из мифов XX века и что тиражирование этого образа обогатит других, но не его.
Когда роман был издан сто лет назад, он был встречен неоднозначно. «Дейли мейл» восторженно отозвалась о нем как о «таинственной, яркой и ужасной истории»; в то время как «Атенеум» осмеивал книгу: «Она представляет собой просто серию невероятных событий». Но по-настоящему пророческий комментарий сделала мать Стокера, известная особым чутьем на ужасы: «Ни одна книга со времен „Франкенштейна” Мэри Шелли не может сравниться с твоей в том, как мастерски написанное внушает страх. Она заставляет трепетать от ужаса и этим способна принести тебе славу и много денег». Но мать ошиблась по поводу денег.
Первый тираж книги составил всего три тысячи экземпляров и не стал бестселлером, что пророчили некоторые «эксперты». Вдова Стокера Флоренс ни цента не получила за немой фильм «Носферату» и вынуждена была судиться с «Юниверсал» за те сорок тысяч долларов, позволившие ей провести последние дни в комфортных условиях.
Именно фильм с Белой Лугоши запечатлел в сознании людей образ графа Дракулы, несмотря на то что сам образ настолько ярок и необычен, что справился бы и без помощи Голливуда.
Хэмилтон Дин представил сценическую трактовку истории с речью Ван Хелсинга, роль которого исполнял, под занавес: «Когда сегодня вечером вы приедете домой, и все огни в доме будут погашены, и вы, объятые ужасом, увидите лицо в окне, о, просто возьмите себя в руки и вспомните, что, кроме всего прочего, существует и такое!»
В конечном итоге Стокер рукоплескал другим. Тринити-колледж присвоил степень Ирвингу и даже профессору Вамбери, а о Стокере написали: «Он поднялся над всеми остальными», но никак не наградили самого Стокера, несмотря на то что он был дублинцем. Когда я предложил им сделать это в 1997 году, то получил короткий ответ: «Невозможно присвоить степень даже по случаю столетия „Дракулы”, посмертно такие степени не присуждаются».
Стокер был оставлен без внимания даже теперь, и поэтому настоящий сборник захватывающих историй так важен в настоящий момент. Как гордился бы мой двоюродный дед, если бы только мог хоть одним глазком взглянуть на будущее своего творения и прочитать эти слова заслуженного признания.