– Дяденька Афанасий, а правда, что у японцев рылы желтые? – спрашивал молодой марсовый полуброненосного фрегата «Память Азова» Сенька Котов.
Матрос первой статьи Афанасий Попов отвечать не спешил: обстоятельно выколотил червей из сухаря, осмотрел его, откусил и, вкусно хрустя, сказал:
– Не то чтобы совсем желтые. Всякие попадаются. Есть что и почти как у тебя рыло. Но, само собой, желтее, чем у любого православного. Потому что японец от облизьяны произошел, и душа в нем – ровно как пар.
– Нешто в самом деле от облизьяны? – усомнился Сенька.
– Ну. Да вот придем в порт, сам увидишь. Облизьяна и есть: глазки узенькие, усы еле-еле растут, сами меленькие, только что хвоста нету.
– У облизьян тоже не у всех хвост имеется. Вот я видал в зверинце чимпанзю, так у той хвоста не приделано, – сказал сигнальщик Винничук.
– А может, японцы его в портках прячут, – предположил Сенька.
– Может, и так. А может, и эдак, – не стал с ними спорить Попов. – Придем в Нагасаки, сам и посмотришь.
– Какие же у них названия богомерзкие, однако, – покачал головой Винничук. – Нагасаки…
Попов аккуратно вытащил из дырки в сухаре еще одного, не замеченного раньше червяка, придавил ногтями и бросил на пол.
– Поди, царь-то червятину не ест, – злобно сказал молчавший до сей поры матрос Еропка Дугин.
– Чего царь ест, не твое с нами дело, – спокойно отвечал Попов. – Царь, он, чай, один. Тебя, Еропка, не обожрет, поди. Да и всяко не угонится.
«Азовцы» засмеялись. Дугин махнул рукой и принялся пересчитывать монеты, бережно хранимые им в специальном холщовом мешочке. Попов же продолжал, очищая теперь крупную луковицу:
– Червячок в сухарике – не страшно. Он чистый, хлебушек снедает, как и мы, грешные. Вот когда я на «Палладе» сюда, к японцам, плавал с Иван Семенычем Унковским, царствие ему небесное… Вот тогда сухарики были не дай господь, да еще и подмокнут порой. На палубе, бывалоча, разложим их сушить… Адмирал Путятин подойдет – тоже с нами плыл, царствие ему небесное – и спросит: «Что, братцы, сушим?!» Сушим, говорим, ваше превосходительство, как не сушить! Господин писатель Гончаров, говорят, очень завлекательно это плавание потом в своей книжице описал. Может, и про меня там есть. Как домой вернусь, всенепременно куплю.
С этими словами матрос первой статьи аппетитно захрустел луковицей.
Полуброненосный фрегат «Память Азова», всего лишь без малого три года назад спущенный на воду со стапелей Балтийского завода, вошел в бухту Нагасаки 5 апреля 1891 года. Двадцатидвухлетний цесаревич Николай стоял на кормовом мостике и задумчиво гладил пальцами двуглавого орла, в качестве украшения прикрепленного к компасу. Внизу, на палубе, порыкивала в клетке пантера и бродили туда-сюда два слоненка, прикованные цепями, словно кандальники: это была лишь часть дорожных приобретений и подарков из Индии и Сиама.
Длинную бухту, вытянувшуюся с юго-запада на северо-восток, цесаревич нашел весьма красивой. Однако его глаз куда более радовали российские корабли, вставшие на рейд Нагасаки в связи с прибытием «Памяти Азова»; а собралась тут значительная часть Тихоокеанской эскадры, начиная с крейсеров «Владимир Мономах» и «Адмирал Нахимов» и заканчивая пароходами Добровольного флота. К кораблям уже устремились сотни японских лодчонок разного размера – местные жители везли товары на продажу.
Рядом с Николаем что-то лихорадочно записывал в блокнот князь Эспер Эсперович Ухтомский – поэт, журналист и издатель. Ухтомский собирался по возвращении издать печатный труд о плавании фрегата. Цесаревич и сам понемногу заносил в дневник впечатления от путешествия, а их хватало. Чего стоила хотя бы встреча в греческом Пирее с дорогой крестной – королевой эллинов Ольгой, прибывшей на корабль с королем Георгом. Тогда в число офицеров фрегата был включен принц Георгий Греческий, который стал Николаю верным товарищем и конфидентом во всех затеях, порой весьма авантюрных.
В Египте они взбирались на пирамиды фараонов – весьма утомительное и скучное занятие, кстати сказать. Фараоны строили долговечно, но некрасиво и бессмысленно, то ли дело Исаакиевский собор, к примеру.
К тому же именно из-за египетских похождений пришлось отправить домой Жоржа – так цесаревич звал своего брата, великого князя Георгия Александровича. Жорж был сам виноват: вначале закрутил амор с красавицей итальянкой и катал ее по рейду на шустром паровом катере, отчего братца и продуло. А после поездки к пирамидам он еще и поспал на сквозняке у окна… Потому в Индии охотиться на слонов и аллигаторов пришлось уже без захворавшего Жоржа, который уплыл домой на «Адмирале Корнилове».[1]
А жаль, ведь Жорж так много пропустил! Представления с цейлонскими слонами в Коломбо, еще одна охота на крокодилов, теперь уже в голландской Батавии, пересечение экватора, когда всех новичков насильно брили и купали в парусиновом бассейне… Правда, цесаревичу и принцу Георгию Греческому (которого Николай называл Джорджи, почти как брата) окунуться в бассейн не пришлось, хотя адмирал Дубасов очень хитро на них смотрел, и Николай уже испугался, что сей участи и ему не избежать.
Да, путешествие выдалось крайне веселым. А пребывание в Японии обещало быть еще веселее – по крайней мере так надеялся цесаревич, недавно дочитавший весьма пикантный роман Пьера Лоти «Мадам Хризантема» о прелестях японского «временного брака». О них же не раз говорили и офицеры с «Памяти Азова» и «Мономаха», даже командир фрегата, капитан первого ранга Николай Николаевич Ломен на несколько смущенные вопросы цесаревича отвечал с неизменной улыбкой знатока. Советов, впрочем, напрямую не давал…
– Нико, – сказал подошедший принц Георгий, – я только что говорил с лейтенантом Ивановым-двенадцатым. Не поверишь, он тоже собирается заключить брак по контракту. Вот флотские офицеры… Их, по-моему, уже человек сто пятьдесят таковых.
– Что можно флотскому лейтенанту, не всегда разрешено наследнику престола, – ответил Николай. – Еще и Страстная неделя на носу…
Принц засмеялся:
– Нико, уволь! Ты не у своей крестной. Никто ничего и не узнает.
– Легко говорить. Ты не представляешь, Джорджи, сколько здесь ушей и глаз. Потом это просочится в печать, и папенька устроит мне такое… Полагаю, тебе тоже достанется на орехи.
– Как это говорится у вас? Видит око, да зуб неймет? – уточнил принц и еще пуще рассмеялся. К нему присоединился и цесаревич, отчего князь Ухтомский с интересом покосился на веселящихся молодых людей, не переставая между тем писать в блокнот.
– Ладно, поживем – увидим, – заключил принц, положив руку на плечо цесаревичу. – Возможно, и насчет Страстной недели что-нибудь придумаем.
В самом деле, с местными «мадам Хризантемами» ничего не вышло – это оказалось бы совсем из рук вон, и Георгию пришлось двоюродного брата поддержать, о чем оба весьма горевали.
В остальном же Николай старался ни в чем себе не отказывать. Он вначале с отвращением, а потом с удовольствием поедал японские блюда из сырой рыбы и морских тварей, квашеного риса, из водорослей, пахнущих йодом… Посещал чайные домики, неожиданно обнаружив, что японские гейши – совсем не то, что он полагал ранее. Пил саке и скучал по шампанскому, говоря принцу Георгию:
– Эх, Джорджи, вот погоди, вернемся домой, свожу я тебя на учения в Красное Село. Знаешь, что такое пить «до волков»?
– Не знаю, – улыбался грек.
– Представь: раздеваемся мы догола и выскакиваем таким манером на мороз, а там уже буфетчик заготовил нам лохань с шампанским!
– Но оно ведь, полагаю, замерзнет?
– Не успевает, Джорджи, не успевает замерзнуть! Господа гвардейцы быстро хлебают его прямо из лохани, да притом еще и воют по-волчьи.
– Это несколько дикий обычай, – удивился принц. – Но мне нравится!
– Гвардия! – с непонятной греку гордостью сказал цесаревич. – Да не видал ты еще, как «локтями» пьют или «лестницей»! Не то, что этот… чай.
И он с отвращением осушил глиняный кувшинчик саке.
– Кампай! – радостно воскликнул принц.
Цуда Сандзо тоже пил саке. Но делал он это уже в другой день, притом грустно, сидя на большом круглом камне у обочины лесной тропинки к городу Оцу. С собой у немолодого уже полицейского было несколько кусочков тофу, перышки зеленого лука и колобок риса. Тем не менее есть ему не хотелось, поэтому Цуда задумчиво прихлебывал напиток, а рисовый колобок катал между пальцами свободной руки.
Русские корабли пришли в бухту Нагасаки и стояли там, словно дохлые черепахи, всплывшие на поверхность. Люди вокруг радовались, и Цуда сам читал в «Нити нити симбун»: «В Европе Россию можно сравнить с рыкающим львом или разгневанным слоном, тогда как на Востоке она подобна ручной овечке или спящей кошке… Те, которые думают, что Россия способна кусаться в Азии, как ядовитая змея, похожи на человека, боящегося тигровой шкуры потому только, что тигр – очень свирепое животное».
Однако Цуда не считал Россию ручной овечкой, хотя и не говорил этого вслух, боясь показаться глупым. Собственно, и говорить было некому: родных и друзей у Сандзо почти не осталось, и единственный, с кем он беседовал за последний день, был один молодой лодочник. Лодочник и сказал, что русские приплыли не просто так – они хотят обмануть императора и в трюмах своих огромных кораблей привезли мятежника Сайго Такамори.[2]
Цуда прекрасно знал, кто таков мятежник Такамори. Служа в армии, он сражался против него и даже был легко ранен. А вот Такамори вроде бы погиб, получив тяжелую рану и, чтобы не достаться живым неприятелям, попросил одного из лейтенантов отрубить ему голову.
Но, если человек поднял мятеж, значит, у него нет самурайской чести.
А раз у него нет самурайской чести, что может помешать такому человеку притвориться убитым, сбежать за море, а после вернуться, спрятавшись на русском корабле, и поднять еще один мятеж при помощи иноземцев?
Ничего. Так сказал и лодочник. Эти слова запали глубоко в душу Цуда Сандзо, и поэтому он сидел, задумавшись и отпивая маленькими глотками холодный саке.
– Здравствуй, Цуда, – сказал кто-то мягким, вкрадчивым голосом.
Это оказался старик в залатанной одежонке, совсем стоптанных сандалиях-гэта, соломенном плаще. Голова его была повязана запачканным платком, а маленькая бородка дрожала от холода.
– Здравствуй, почтенный, – учтиво сказал Цуда. – Откуда ты знаешь мое имя и не хочешь ли поесть и выпить глоток саке? Правда, мне не на чем его разогреть.
– В холодную погоду даже холодное саке согревает…
Старик благодарно принял напиток и плотнее укутался в свой ветхий плащ.
– Так откуда ты знаешь меня, почтенный? – снова спросил Цуда. – Или ты не хочешь сказать? Или не можешь?
– Я знал твоих родителей, – ответил старик. – Ведь это они служили лекарями у князей Ига?
– Служили. Но…
– А ты прославился вместе с другими в сражениях с Такамори, предавшим микадо.
– Я не осмелился бы говорить так, – скромно сказал Цуда, хотя ему, несомненно, были приятны слова старика.
Совсем скоро они уже вдвоем допили остатки саке, доев и рис, и перышки лука, и тофу. На вопрос старика о том, что нового слышно в Оцу, полицейский рассказал все, что знал. Хотя новости в Оцу ожидались общеизвестные: приезд русского наследника, который должен встретиться там с принцем Арисугавой. Цуда знал об этом особенно много, потому что ему, в числе других стражей порядка, было приказано охранять проезд гостя по улочкам города.
– А ты слышал, что говорят о том, кто приехал с русскими? – спросил старик.
– Ты говоришь о мятежнике Такамори?!
После этих слов Цуда удивился сам себе: не так уж много он выпил саке, чтобы язык сделался таким болтливым. Разговор у них получается плохой, совсем не нужный… Этого старика он видит в первый раз; что, если старик пойдет отсюда к губернатору и отплатит доносом за добро?
Старика неплохо бы убить, решил Цуда, и еще более удивился, когда старик спокойно сказал:
– Не думай об этом, самурай. Сейчас я расскажу тебе все, и ты поймешь.
Цесаревич стоял у фальшборта и курил. Настроение у него было неважное, хотя официальные мероприятия и церемонии он вместе с принцем Георгием удачно разбавлял увеселительными: катался на рикше, покупал сувениры, посещал уже ставшие привычными чайные домики, записав затем в дневник: «Обитательницы чайных домиков – парчовые куклы в затканных золотом кимоно. Японская эротика утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах».
А еще он сделал себе татуировку. Вообще-то в Японии это искусство было запрещено уже довольно давно, да и делали татуировки только люди низкородные, более того, ими даже клеймили преступников. Но Николай знал, что английские принцы Джордж и Альберт уже сделали себе татуировки во время визита в Йокогаму, поэтому не мог удержаться.
Разумеется, не смог не последовать примеру двоюродного брата и принц Георг. Поэтому на «Память Азова» тайным образом провели двух мастеров татуировки, и у цесаревича на правой руке появилось цветное изображение дракона с черным телом, желтыми рожками, красным брюхом и зелеными лапами.
Свежая татуировка болела – руку жгло, словно огнем, и доктор Рамбах отчитал Николая, сказав, что так можно остаться и вовсе одноруким. Однако угнетало цесаревича не это.
Визит на русское кладбище в Инаса не обещал ничего печального, кроме разве что скорбного зрелища могил своих соотечественников на чужбине. Пока искали старичка – хранителя кладбища с ключами от ворот, Николай попросту молодецки перелез через них. И лучше бы старичка не находили, потому что он посоветовал Николаю во время визита в Киото встретиться с тамошним отшельником, которому ведомо очень многое.
Совет чрезвычайно заинтересовал цесаревича. Он запомнил его и после официальных мероприятий – а встреча его жителями Киото была весьма радушной и красочной, как, впрочем, везде. Нашлось время для забав самого разного рода: в дневнике появилась запись: «Глаза просто разбегаются, такие чудеса видели мы. Видели стрельбу из лука и скачки в старинных костюмах… Были в форт-дворце Сиогуна… В девять отправились с Джорджи в чайный домик. Джорджи танцевал, вызывая визги смеха у гейш…»
Но затем, когда «визги смеха» прискучили Николаю, он попросил маркиза Ито сопроводить его к отшельнику и выступить в качестве переводчика. Маркиз, пожав плечами, согласился, но витиевато заметил, что «отшельник Теракуто – человек замкнутый, но, если Царственный путник пожелает его видеть, он к нему выйдет, если на то будет благословение Неба».
В одну из рощ вблизи Киото, где жил монах, вместе с цесаревичем и маркизом Ито отправился принц Георгий. Одетые в штатское, они добрались туда незамеченными. Долго искать отшельника не пришлось – он сидел под деревом и, казалось, ждал чего-то, уставившись в спускающиеся сумерки. Уже наклонившись к престарелому монаху поближе, Николай обнаружил, что тот совершенно слеп – глаза Теракуто закрывала плотная мутная пелена.
А потом монах заговорил. Речь его была не слишком долгой, но Николаю хватило. Цесаревич видел, как меняется в лице маркиз-переводчик, повторяя вслед за отшельником:
– Опасность витает над твоей главой, но смерть отступит и трость будет сильнее меча… И трость засияет блеском. Два венца суждены тебе: земной и небесный. Играют самоцветные камни на короне твоей, но слава мира проходит, и померкнут камни на земном венце, сияние же венца небесного пребудет вовеки. Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою. На краю бездны цветут красивые цветы, но яд их тлетворен: дети рвутся к цветам и падают в бездну, если не слушают отца. Все будут против тебя… Ты принесешь жертву за весь свой народ, как искупитель за его безрассудства…[3]
Монах замолчал.
Над головой неприятно кричали вечерние птицы, а Николай стоял, оцепенев.
– Послушайте, – нерешительно начал он, но Теракуто сделал странный жест, словно отталкивая от себя что-то, медленно повернулся и пошел среди деревьев, находя дорогу, уверенно, как зрячий. Цесаревич сделал шаг вслед, но Ито деликатно придержал его за локоть и сказал:
– Видимо, он сказал все, что считал нужным.
– Чушь какая-то, Ники, – убежденно заявил Георгий. – Трость, меч… Пойдем-ка лучше выпьем шампанского с феминами. Может, тут есть ресторанчик наподобие «Волги» в Нагасаки.
Но ресторанчик искать не стали, а настроение у Николая по-прежнему оставалось премерзостным. Он бросил в воду бухты окурок, взглянул на береговые огоньки – откуда-то издалека еле слышно доносилась писклявая японская музыка.
Подошел принц Георгий, навалился всем своим огромным крепким телом на фальшборт и поинтересовался, благоухая коньяком:
– Как твой сплин, Ники?
– Отстань, Джорджи.
– Этот гнусный старикашка наговорил тебе глупостей, а ты забиваешь ими голову, воспринимая всерьез. Вообще все эти восточные штучки, знаешь ли, никогда мне не нравились. Я еще понимаю – гейши, танец живота… Впрочем, танец живота – это уже не совсем Япония… И даже совсем не Япония… Идем лучше напьемся, все больше толку выйдет.
– Отстань, Джорджи, – повторил цесаревич. Георгий хмыкнул, проворчал себе под нос что-то по-гречески и в самом деле ушел. А Николай остался стоять, вглядываясь в мрачную воду и повторяя шепотом:
– На краю бездны цветут красивые цветы, но яд их тлетворен…
– … Жизнь подобна сновидению. Мы живем в мимолетном, преходящем мире. Даже если ты богат и получаешь удовольствие от жизни, ты напоминаешь человека, которому снится, что он нашел золото. Такой человек радуется своей находке, не подозревая, что видит всего лишь сон…
Слова старика в соломенном плаще вливались в уши Цуда, словно ручей вливается в реку. Полицейский даже не замечал, что стало совсем темно, а он всегда побаивался темноты, с детства помня, что все злые существа скрываются именно там, где нет света.
– … Стремиться к славе нехорошо. В идеале следует снискать себе славу, не прилагая к этому усилий. Но все же лучше прославиться, прилагая для этого усилия, чем не прославиться вообще…
– Я не искал славы, когда сражался с мятежниками при Кумамото и Кагосиме, – нашел в себе силы сказать Цуда.
– А прав ли ты был? Все ли помнят теперь о тех, кто выжил и кто погиб? Помнит ли об этом сам микадо?! Люди слабы памятью, особенно на добрые дела, они привыкли помнить лишь злые. А сейчас вернется Такамори, русские помогут ему, и ты станешь преступником вместо героя. Жители Оцу станут плевать, увидев твои награды.
Зря я не убил старика сразу, подумал Цуда. Теперь мне уже не хочется этого делать…
– … Тот, кто бегает по лесу, стараясь насобирать побольше орехов или грибов, не соберет их много. Тот же, кто не суетится, насобирает больше. Желающий многого получит мало, а тот, кто готов довольствоваться малым, получит много… – журчал старик. Внезапно он остановился и поднял тонкий грязный палец, почему-то отчетливо видный в сгустившейся темноте.
– Слышишь, Цуда? Кто-то идет.
– Путник, – развел руками полицейский.
– А может, это демон Они с красной кожей? Он ищет, кого ударить своей палицей с шипами и сожрать или утащить к себе в логово, в Дзигоку? Пойди и проверь, у тебя же есть меч, Цуда!
Полицейский словно только сейчас вспомнил, что у него в самом деле есть сабля, полагающаяся по роду службы. Это было не слишком удобное оружие в отличие от самурайского меча, но, чтобы отнять у кого-то жизнь, вполне годилось. Цуда поднялся и пошел вперед, стараясь не выходить на тропинку. Старик неслышно следовал за ним, бормоча едва слышно:
– Люди видят вещи, когда они появляются, и говорят, что они существуют. С другой стороны, когда тело исчезает после смерти, они говорят, что его больше нет. Люди видят живых и не видят умерших. При этом они верят, что все либо существует, либо нет. Даже трехлетний ребенок может это сказать. Люди не знают, что перед рождением человека и после его смерти он пребывает в бесконечности. Однако они часто делают умный вид, словно понимают это. В действительности же они ничем не отличаются от трехлетних детей.
– Это же Каору, водонос! – воскликнул Цуда, останавливаясь и опуская саблю.
В самом деле, по тропинке шел, напевая, водонос Каору. Услыхав слова полицейского и увидев его фигуру в кустарнике подле тропы, он остановился и принялся всматриваться, надеясь, что это добрый человек, а не разбойник, раз уж назвал его по имени.
– Кто там? Может, ты хочешь немного воды? – робко спросил Каору.
– Это Они, демон, – шепнул старик полицейскому. – Скорее убей его. Потом я расскажу тебе все остальное. Не бойся, я не оставлю тебя.
… Сейчас Цуда вспоминал все это, стоя на своем посту – на холме Миюкияма возле выполненного в виде орудийной установки памятника воинам, погибшим во время восстания мятежников. Он хорошо помнил, как одним ударом разрубил несчастного водоноса, вовремя остановив руку – затем, чтобы тело не распалось на две половины.
Помнил, как оттащил мертвеца к озеру Бива, привязал к его ногам большой камень (веревку ему дал старик) и бросил Каору в воду.
Помнил, как старик шелестел:
– Ты полировал деревянную палочку, Цуда? Если во время полировки слишком сильно на нее нажать, работу можно испортить. Когда же ты не усердствуешь, не жмешь слишком сильно, работа идет лучше. Используя силу, ты лишь придаешь блеск, но не устраняешь неровности. Потому полировать надо легко, без нажима. Этому принципу нужно следовать во всем, Цуда.
– Они едут! – крикнул лейтенант Сохо. В самом деле, вдалеке показалась процессия, которую жители города приветствовали, размахивая флажками. Коляски с принцем Арисугавой и его гостями были новые, специально присланные из Токио, и каждую из них тащили по двое рикш – такого Цуда еще никогда не видел. Зато он знал, что русские только что наслаждались пейзажами озера Бива, в глубинах которого рыбы и крабы грызли сейчас труп несчастного водоноса. При очередном воспоминании о славном парне Каору полицейский до хруста в костях сжал кулак на сабельной рукояти.
«Используя силу, ты лишь придаешь блеск…»
Неожиданно в толпе людей, машущих флажками на противоположной стороне улицы, Цуда заметил старика. Тот ласково улыбался ему и покрепче стягивал на груди свой ветхий соломенный плащ.
«Не бойся, я не оставлю тебя…»
Такой способ передвижения цесаревичу нравился, тем более конный экипаж все равно не уместился бы на узенькой улочке Оцу. Про себя Николай подивился глупости японцев – а если нужно везти что-то тяжелое? – и оглянулся. Ехавший в следующей коляске принц Георгий помахал ему бамбуковой палкой, которую только сегодня утром купил на базарчике у дома мэра Оцу.
Николай помахал в ответ рукою и поправил котелок.
Мимо проплывали ликующие лица горожан и бесстрастные – полицейских, следящих за порядком. Этикет запрещал им поворачиваться к русскому наследнику спиной, потому наблюдать за толпой было делом крайне сложным. Никто не должен был находиться на вторых этажах зданий, это тоже запрещалось этикетом; все обязаны были снять головные уборы и закрыть зонты. Николай увидел, как плюгавый старикашка в плаще из соломы запоздало стащил с головы платок, и подумал, что за это опоздание вполне могут наказать. Если заметят… Впрочем, полицейский как раз смотрел на цесаревича, и Николай едва сдержал совершенно неуместное желание подмигнуть везучему старичку.
Через мгновение цесаревичу было уже не до этого.
«Если во время полировки слишком сильно на нее нажать, работу можно испортить…»
Цуда Сандзо решительно воздел над головой саблю и сделал шаг вперед. Вряд ли кто-то из стоявших рядом увидел в этом движении угрозу заморскому гостю – скорее, они подумали, что полицейский таким образом приветствует процессию. Но Цуда бросился к приблизившимся коляскам, лихорадочно соображая, кто же из сидящих там – сын русского царя. Может быть, вон тот здоровяк с тросточкой? Или этот, с усиками, в смешной европейской шляпе?! Раздумывать было некогда, и полицейский свернул к ближнему из русских – тому, который с усиками. Он надеялся, что не ошибается.
Николай не успел отвести взгляда от приветливо улыбающегося старичка, как почувствовал сильный удар по голове. Первой мыслью было, что его задела низко свесившаяся ветвь одного из тополей, которые в большом количестве росли по краям дороги, но тут же он увидел перекошенное лицо японского полицейского, замахнувшегося саблей, рукоять которой держал обеими руками.
– Что?! Что тебе?! – закричал цесаревич, чувствуя, как по щеке сбегают горячие струи. Полицейский, ясное дело, не отвечал, да и не до бесед теперь было. Потому Николай выскочил из раскачивающейся коляски и, зажав рукою рану и успешно уйдя от очередного удара сабли, помчался по улице. Вокруг с воплями разбегались в разные стороны перепуганные японцы, включая и полицейских. Позади отчаянно ругался матом по-русски принц Георгий.
Николай прибавил скорость и нашел в себе силы оглянуться. Чертов японец несся следом, размахивая своим жутким оружием, но его – о, радость! – настигал Георгий. В несколько прыжков догнав злоумышленника, принц огрел его своей бамбуковой тростью, и японец пошатнулся. Воспользовавшись этим, на преступного полицейского набросился один из рикш, подхватил неожиданно оброненную им саблю и ударил ею по спине. Злодей упал, разбросав руки в стороны.
Затем окровавленного пленника потащили куда-то за ноги, но, что с ним сталось дальше, Николай уже не увидел: добрый доктор Рамбах появился откуда-то со своим чемоданчиком и уже причитал над раной.
– Что там? – спросил Николай.
– Все хорошо, все хорошо, – бормотал доктор, останавливая кровотечение. Вокруг толпились свитские, полицейские, простые японцы. Кто-то плакал, кто-то, как князь Барятинский, испуганно успокаивал остальных, верный себе Эспер Ухтомский строчил в блокнот.
«Поди, этому было бы интересно, чтобы меня убили: то-то вышел бы финал у его книги о плавании «Азова»!» – подумал Николай и улыбнулся.
«Я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика. Мне так же, как прежде, любы их образцовый порядок и чистота, и, должен сознаться, продолжаю засматриваться на гейш, которых издали вижу на улице».
Сделав очередную запись в дневнике, Николай потрогал повязку. Нужно сказать, сейчас рана болела куда меньше, чем свежая татуировка, но то и дело кружилась голова. Впрочем, доктор Рамбах объяснил это легким сотрясением мозга и не уставал дивиться тому, что удар саблей случился так счастливо и не нанес тяжелых повреждений. Тем не менее решено было тотчас возвращаться домой.
Разумеется, тому предшествовали многие события, включая визит в Киото самого японского императора Мэйдзи, прибывшего на поезде. Император посетил Николая в гостинице, а затем и на фрегате «Память Азова». Барятинский сообщил цесаревичу, что японские министры не велели императору посещать корабль: дескать, русские могут его похитить, но Мэйдзи не побоялся. Встречи с ним были весьма приятными, но навестить дворец в Токио Николай все же отказался. Только потом он узнал, что японка Юко Хатакэяма заколола себя ножом перед зданием мэрии Киото, не выдержав национального позора.
– Вишь, дура, – констатировал это печальное происшествие принц Георгий. – А вот с тростью занятно получилось.
– О чем ты, Джорджи? – спросил Николай.
– Ну как же! Помнишь того старикашку?
– Какого старикашку?
Перед цесаревичем тут же предстала улица в Оцу, тенистые тополя и испуганный старик, торопливо сдирающий с плешивой головы замызганный платок… Впрочем, полноте, испуганный ли?! Он так странно смотрел… улыбался…
– Да я про отшельника, Ники, или ты забыл?
– А… В самом деле… «Трость будет сильнее меча».
– Вот она, – сказал принц, подбросив в руке трость. – Хорошие трости япошки делают, так треснул этого мерзавца, а ей хоть бы что. Кстати, что там с ним сделали? Надеюсь, уже повесили?
Но Цуда Сандзо не повесили.
18 мая Николаю Александровичу исполнилось двадцать три года, а спустя неделю бывший полицейский Цуда Сандзо был приговорен на закрытом судебном процессе к пожизненному заключению на Хоккайдо, откуда он не должен был вернуться.
– Тот, кто бегает по лесу, стараясь насобирать побольше орехов или грибов, не соберет их много. Тот же, кто не суетится, насобирает больше, – шептал Цуда, не слушая приговора.
А тело веселого водоноса, обглоданное и высосанное, к тому времени уже почти бесследно растворилось в прохладной воде озера Бива.