Когда я была маленькой, то зимой я больше всего любила кататься на санках. Как только выпадал снег, я договаривалась с Линой, и мы встречались у подножия Коренит-Хилл – западнее Бэк-Коув. Вместе мы прокладывали путь сквозь мягкие горы свежевыпавшей муки. Изо рта у нас вырывались облачка пара, пластиковые санки беззвучно ехали за нами, а сосульки отражали солнечный свет, делая окружающий мир новым и незнакомым.
С вершины холма открывался потрясающий вид. Сначала тянулась размытая линия невысоких кирпичных зданий, сгрудившихся у пристаней. Сразу же за ними темнел залив и береговые острова с белыми шапками – можно было легко рассмотреть Литтл-Даймонд-Айленд и Пикс-Айленд с его чопорной сторожевой башней. Вдалеке проплывали массивные патрульные суда. Они тащились по серой воде в соседние порты и направлялись в открытый океан, подмигивающий и танцующий у горизонта.
– Сегодня я доеду аж до Китая! – возвещала я трубным гласом, рассекающим тишину.
А Лина делалась белой, как снег, который налипал на ее выцветшую куртку, и шептала:
– Тсс, Хана! Тебя могут услышать!
Нам не полагалось болтать о других странах и даже знать их названия. Все эти странные, зараженные места превратились в достояние истории. Однажды они рухнули, охваченные хаосом и мятежами. А причиной стала болезнь – амор деририа невроза.
Но у меня имелась секретная карта, которую я хранила под матрасом. Она была спрятана в одной из книг, унаследованных мной от дедушки. Регуляторы тщательно листали страницы, дабы убедиться, что ничего запретного там нет. Но карту они проглядели. Еще бы: я засунула ее в толстый детсадовский учебник – адаптированное издание руководства «Ббс». Между прочим, на обложке не имелось картинки со стеной вокруг Соединенных Штатов, зато внутри была куча информации. Я и вообразить не могла, что мир настолько огромен.
– Китай! – снова орала я, чтобы поддразнить Лину и показать: я не боюсь ни регуляторов, ни патрульных, ни родителей.
Кроме того, здесь мы были одни. На Коронет-Хилл всегда так. Ведь он находится возле границы и рядом с домом Киллианов, в котором вроде бы водятся призраки зараженной пары. Их приговорили к смерти за сопротивление во время блицкрига. В Портленде хватает более популярных мест для катания.
– А может, я попаду во Францию. Я слышала, в Париже классно зимой.
– Хана!
– Шучу, Лина, – отвечала я. – Я тебя не брошу.
Затем я плюхалась на санки, отталкивалась и мгновенно набирала скорость. Порывистый ветер обжигал кожу, а деревья по обеим сторонам сливались в размытые пятна. Я слышала позади себя крик Лины, но ее голос заглушал свист вихря и безудержный смех, который рвался у меня из груди. Быстрее, быстрее! В висках стучал пульс, в горле саднило, меня переполняли ужас и восторг. Бесконечный простор и буруны сугробов вставали мне навстречу, когда склон холма заканчивался…
Каждый раз я загадывала желание: я хочу взлететь в воздух. Пускай меня сбросит на землю, а потом я исчезну в ослепительном чистейшем сиянии и никогда не вернусь назад.
Но сани всегда замедляли ход. Они натыкались на что-то, скрежетали и останавливались. Я с неохотой отряхивала комья снега с перчаток и оборачивалась, чтобы посмотреть, как съедет Лина – гораздо медленнее и осторожнее.
Как ни странно, именно об этом я мечтаю сейчас – летом перед моим исцелением, когда могу наслаждаться теплыми месяцами в полной мере. Я будто качусь на санках с горы. Я стремительно лечу к сентябрю, к тому дню, когда мне больше не будет грозить амор делириа невроза.
И мне на миг делается страшно. Вскоре меня затянет в иной мир.
Прощай, Хана.
– Превосходно! – Моя мать едва прикасается к губам салфеткой и лучезарно улыбается миссис Харгроув, сидящей напротив. – Прелесть!
– Спасибо, – невозмутимо отзывается та, как будто она лично, а не ее повар приготовила трапезу.
К матери три раза в неделю приходит домработница, но до сих пор я не знала ни одной семьи, в которой была бы настоящая прислуга. А у мэра Харгроува и его семьи она есть. Девушки скользят по обеденному залу, разливая воду из серебряных кувшинов, наполняя блюда хлебом, подливая вино.
– А ты как думаешь, Хана? – мать поворачивается ко мне и многозначительно кивает.
– Превосходно, – послушно повторяю я.
Мать слегка прищуривается – подозревает, что я над ней насмехаюсь. Это же ее любимое словечко в данном сезоне. Поведение Ханы на эвалуации – превосходно. Количество набранных Ханой очков – почти превосходно. Хану выбрали в пару Фреду Харгроуву – сыну мэра! Не правда ли, превосходно? Ну, если не считать небольших недоразумений… но в конце концов все уладилось…
– В лучшем случае, посредственно, – небрежно бросает Фред.
Мэр Харгроув чуть не захлебывается водой. Миссис Харгроув ахает:
– Фред!
А он подмигивает мне. Я наклоняю голову, пряча улыбку.
– Я прикалываюсь, мам. Было восхитительно. Но, может, Хана утомилась обсуждать качество зеленой фасоли?
– Хана, тебе скучно? – обращается ко мне миссис Харгроув.
Она определенно не понимает, что ее сын подтрунивает над ней, и таращится на меня своими водянистыми глазами.
– Ничуточки, – бормочу я, стараясь придать голосу хоть немного искренности.
Я в первый раз ужинаю с Харгроувами, и мои родители целую неделю вдалбливали мне, как важно им понравиться.
– Не прогуляться ли вам с Ханой по саду? – заявляет мэр Харгроув, отодвигая стул. – До кофе и десерта еще несколько минут.
– Нет-нет! – вырывается у меня.
Незачем мне оставаться с Фредом наедине!
Он вообще-то симпатичный. Да и благодаря пакету информации, полученному от эвалуаторов, я хорошо подготовилась к беседам на интересные ему темы – гольф, кино, политика. Однако я до сих пор нервничаю в его присутствии. Фред старше меня, он исцелен, и у него уже была пара. Все в нем – от сверкающих серебряных запонок до волос, аккуратно ложащихся на воротник, – заставляет меня чувствовать себя девчонкой, глупой и неопытной.
Но Фред мигом встает.
– Отличная идея, Хана, – утверждает он и протягивает мне руку.
Я колеблюсь. Физический контакт с парнем здесь – в ярко освещенной комнате, на виду у бесстрастно взирающих на меня родителей – смущает меня. Но Фред Харгроув – моя пара, значит, ничего не запрещено. В итоге Фред помогает мне встать. Ладонь у него сухая и куда более шершавая, чем я ожидала.
Мы покидаем обеденный зал и направляемся в холл, обшитый деревянными панелями. Фред пропускает меня вперед. Я ощущаю его взгляд, скользящий по моему телу, его близость и запах – и мне делается неуютно. Фред большой. И он выше Стива Хилта.
Когда подобное сравнение приходит мне в голову, я злюсь.
Наконец мы выбираемся на заднее крыльцо, и я забиваюсь в угол, подальше от Фреда. Он не приближается, и я испытываю облегчение. Я прислоняюсь к перилам и смотрю на просторный сад, окутанный тьмой. Ажурные фонарики освещают ветви берез и кленов, шпалеры со вьющимися розами и клумбы с кроваво-красными тюльпанами. Доносится стрекот сверчков. В воздухе пахнет влажной землей.
– Как красиво! – восклицаю я.
Фред усаживается на перила, закинув ногу на ногу. Лицо его скрыто тенью, но я готова поклясться, что он улыбается.
– Мама любит возиться в саду. Наверняка ей нравится прополка. Честное слово, иногда мне кажется, что она нарочно сажает сорняки, чтобы потом их выдергивать.
Я не отвечаю. По слухам, чета Харгроувов состоит в тесных отношениях с президентом АБД, одной из самых сильных противоделирийных групп в стране. Неудивительно, что миссис Харгроув обожает вырывать с корнем ползучую поросль, позорящую ее владения. Подобного жаждет и АБД: полностью истребить болезнь – порочное, извращенное чувство, которое не поддается контролю.
У меня появляется ком в горле. Я сглатываю и вцепляюсь в перила, находя утешение в их шероховатости и основательности.
Я должна быть благодарна. Вот что мне твердит мать. Фред красив, богат и вполне мил. Его отец – самый влиятельный человек в Портленде, и сын будет его преемником. Но на сердце у меня тяжело.
Фред одет так же, как и его отец.
Мне вспоминается Стив – его непринужденный смех, длинные загорелые пальцы, скользящие по моему бедру, – но я быстро прогоняю знакомый образ прочь.
– Хана, я не кусаюсь, – весело произносит Фред.
Я не уверена, действительно ли он приглашает меня к сближению, и поэтому предпочитаю оставаться на месте.
– Я вас не знаю, – отвечаю я. – И я не привыкла разговаривать с парнями.
Я вру – как-никак мы с Анжеликой с головой нырнули в андеграунд, но Фред, разумеется, не в курсе.
Он разводит руками.
– Я – открытая книга. Теперь твоя очередь, Хана.
Я отвожу взгляд. У меня скопилось много вопросов. Каким ты был до исцеления? Твое любимое время суток? Какой была твоя первая пара и что у вас не заладилось? Но они неуместны. И Фред, конечно, на них не ответит или выложит мне что-нибудь заученное и правильное.
Он вздыхает.
– А ты, Хана, – полнейшая тайна. Ты очень красива и умна. Ты любишь бегать, а еще ты была президентом дискуссионного клуба. – Он придвигается ко мне. – Вот и все, что мне известно.
– А больше и не надо, – с нажимом произношу я.
Уже вечер, но на улице по-прежнему жарко. Интересно, а что делает Лина? Скоро комендантский час, и она, вероятно, дома. Возможно, читает или играет с Грейс.
– Умная и красивая, – повторяет Фред. – И простая. Превосходно.
Опять это слово. Оно, как запертая дверь, – давящее, удушающее.
Меня отвлекает какое-то движение в саду. Одна из теней движется – и прежде чем я обращаю на нее внимание Фреда, из-за деревьев выходит человек с армейским ружьем. Я инстинктивно вскрикиваю. Фред оборачивается и смеется.
– Не волнуйся, – усмехается он. – Дерека не надо бояться.
Я пожимаю плечами, а Фред поясняет:
– Дерек – один из отцовских охранников. Службу безопасности усилили. Ведь… – Он умолкает, не договорив.
– Что?.. – напоминаю я.
Фред отводит глаза.
– Обычные сплетни. И они преувеличены, – отвечает он небрежно. – Но кое-кто считает, что движение сопротивления активизируется. Не все верят, что заразных, – он недовольно кривится, – уничтожили во время блицкрига.
Меня передергивает, как будто я сунула пальцы в розетку.
– Отцу, в общем, наплевать, – ровным тоном произносит Фред. – Но лучше перестраховаться, чем потом жалеть, верно?
Я молчу. А что Фред стал бы делать, узнай он про запрещенные вечеринки и концерты андеграунда? А если бы ему доложили, что еще на прошлой неделе я позволила парню не только поцеловать себя, но и погладить по бедру?
– Давай прогуляемся? – вопрошает он.
– Нет, – отвечаю я быстро и резко. Он удивлен.
Я изображаю натянутую улыбку.
– Ну, то есть… мне нужно в уборную.
– Я тебе покажу, где она, – предлагает он.
– Спасибо, не стоит, – настойчиво говорю я, убираю волосы с лица и приказываю себе успокоиться. – Наслаждайтесь вечером. Я сама найду дорогу.
– И к тому же самостоятельная, – непринужденно отзывается Фред.
По дороге в туалет я различаю приглушенные голоса из кухни – должно быть, там болтают слуги Харгроувов. Рядом находится обеденный зал, и тут я слышу, как миссис Харгроув произносит фамилию «Тиддлы». У меня сжимается сердце. Может, мне померещилось? Они что, говорят о семье Лины? Я придвигаюсь к приоткрытой двери.
Моя мать изрекает:
– Мы не хотели, чтобы маленькая Лина страдала из-за своих родственников. Одно плохое яблоко…
– От которого может сгнить дерево! – чопорно возражает миссис Харгроув.
Меня захлестывает гнев! Распахнуть бы пинком дверь и влепить пощечину самодовольной миссис Харгроув!
– Лина – милая девочка, – настаивает моя мать. – Они с Ханой неразлучны с раннего детства.
– Вы намного более чутки, чем я, – произносит миссис Харгроув. – Я бы никогда не позволила Фреду общаться с членом такой… запятнанной семьи. Голос крови, знаете ли.
– Но болезнь не передается через кровь, – перебивает ее моя мать. Теперь мне безумно хочется ворваться в зал и обнять ее. – Подобные идеи давно устарели.
– Но они зачастую основывались на фактах, – не унимается миссис Харгроув. – Несомненно, при обнаружении на ранней стадии…
– Конечно-конечно, – выпаливает мать. Ей надо задобрить миссис Харгроув. – Вопрос крайне сложный. Но мы с Гарольдом всегда старались полагаться на естественный ход вещей. Мы чувствовали, что в какой-то момент девочки отдалятся друг от друга. Они слишком разные. На самом деле меня изумило, что их отношения длились так долго.
Наступает неловкая пауза.
– А мы, похоже, оказались правы, – опять продолжает мать. – Летом девочки практически не общались. Значит, наша тактика сработала.
– Замечательно.
Неожиданно, прежде чем я успеваю пошевелиться или как-либо отреагировать, дверь открывается. Я, захваченная врасплох, застываю на месте преступления. Мать ахает, но миссис Харгроув не выглядит ни удивленной, ни смущенной.
– Хана! – щебечет она – Ты как раз вовремя! Мы приступаем к десерту.
Вернувшись домой и запершись в комнате, я впервые за весь вечер начинаю дышать нормально.
Я переставляю стул к окну. Если прижаться лицом к стеклу, будет виден дом Анжелики Мэрстон. Там темно. Я ощущаю укол разочарования. Мне необходимо что-нибудь сделать сегодня. Меня одолевает зуд, нервозное, возбуждающее ощущение. Мне нужно выбраться отсюда.
Я расхаживаю по комнате, беру с кровати телефон. Уже поздно, двенадцатый час. На мгновение я задумываюсь, не позвонить ли Лине. Мы не разговаривали восемь дней, с того самого вечера, когда она заявилась на вечеринку в Роаринг-Брук-Фармс. Думаю, она боялась музыки и неисцеленных парней с девушками. Может, она решила, что я больна?
Я открываю мобильник, набираю первые три цифры ее номера. Потом захлопываю крышку. Я уже оставляла ей два или три сообщения. Она явно игнорирует меня.
А если она спит? Вдруг я разбужу ее тетю Кэрол? Тогда скандала не оберешься. И мне нельзя рассказывать Лине про Стива Хилта – я не хочу пугать ее, и, похоже, она донесет на меня. Я не могу признаться ей в том, какие чувства я сейчас испытываю. Моя жизнь сжимается вокруг меня, как будто я бреду сквозь анфиладу комнат, которые становятся все меньше. Она возразит, что я везучая и должна радоваться своим оценкам на эвалуации.
Я швыряю телефон на кровать. И он сразу начинает жужжать. Новое смс. Я вздрагиваю. Мой номер мало кто знает – и почти никто не может похвастаться сотовым. Я снова хватаю мобильник и неуклюже открываю его дрожащими пальцами.
Ну, конечно, смс от Анжелики.
«3амучил кошмар – на углу Вашингтона и Оук пятнадцать кроликов зазывали меня на чаепитие. Скорее бы меня исцелили!»
Наши сообщения, касающиеся андеграунда, приходится тщательно шифровать, но данное послание понять нетрудно. Встречаемся на углу Вашингтона и Оук через пятнадцать минут.
Намечается вечеринка.