ПРОЛОГ
Дракон испустил глухое рычание, заскрежетал когтями и присел, готовый к обороне. У него не было глаз — их выжгла ослепительная вспышка, сопровождавшая уничтожение артефакта, но остальные чувства в полной мере компенсировали этот недостаток. В пещере кто-то был — в этом Гефестус нисколько не сомневался, но чудовище не могло определить пришельца ни по запаху, ни по звукам.
— Ну?.. — спросил он раскатистым басом, почти шепотом для такого чудовища, хотя звук заполнил всю пещеру и разбудил эхо. — Ты пришел, чтобы сразиться, или предпочитаешь прятаться?
— Я здесь, прямо перед тобой, дракон, — последовал ответ, но беззвучный, проникший сразу в мысли гигантского ящера.
Гефестус наклонил огромную рогатую голову, оценивая телепатическое вмешательство, и снова зарычал.
— Разве ты не помнишь меня, дракон? Ты уничтожил меня, когда разбил Хрустальный Осколок.
— Твои загадки меня больше не интересуют, дроу.
— Не дроу.
Вот тогда дракон ненадолго замолчал, и веки, совсем недавно прикрывавшие ныне выжженные глаза, распахнулись шире.
— Иллитид! — взревел Гефесту с и выдохнул убийственную струю пламени, когда-то уничтожившую и пожирателя разума, и его приятеля-дроу, а заодно и Хрустальный Осколок.
Пламя снова и снова вырывалось из его пасти, плавило камни и раскаляло всю пещеру. Но через некоторое время, не переставая поливать огнем врага, Гефестус снова услышал в голове беззвучный голос:
— Спасибо.
Растерянность прервала смертоносное дыхание дракона — всего на мгновение, но его хватило, чтобы в воздухе разлился холод и сразу же начал пробираться сквозь красную чешую ящера. Холод Гефестусу не нравился. Он был порождением пламени, жара и огненной ярости, и морозный горный воздух больно жалил его крылья, когда Гефестусу приходилось покидать пещеру в зимние месяцы.
Но этот холод был еще хуже, поскольку он был страшнее, чем просто физическое воздействие. Это было жестокое прикосновение бездны, полностью лишенной любого живого тепла. Последние дуновения Креншинибона, его колдовской силы, что создала эту реликвию несколько тысячелетий назад.
Ледяные пальцы проникали под чешую дракона, пронизывали его плоть и высасывали из огромного ящера жизненные силы.
Гефестус пытался сопротивляться, он рычал и фыркал, напрягал мышцы и сухожилия, стараясь выгнать из себя холод. Глубокий вдох зажег внутри его жаркий огонь, но не для того, чтобы поразить противника, а чтобы согреться.
В ушах дракона раздался звон первой упавшей на каменный пол чешуйки. Гефестус наклонил большую голову, словно стараясь оценить ущерб, хотя, конечно, ничего не смог увидеть.
Зато он мог чувствовать… омертвение.
Он чувствовал, как смерть окутывает его своим саваном, проникает в тело, сжимает сердце.
Дыхание вырвалось из пасти клубком холодного пламени. Он попытался снова вдохнуть воздух, но легкие уже не повиновались. Дракон хотел вытянуть шею, но мышцы тоже отказали, и огромная рогатая голова рухнула на каменный пол.
Темнота окружала Гефестуса еще с того момента, когда он уничтожил Хрустальный Осколок, но теперь он ощущал ее и внутри себя.
Тьма.
* * *
Два язычка пламени пробудились к жизни — два глаза, излучающие магическую энергию и безграничную злобу.
И этого было достаточно, чтобы повергнуть слепого Гефестуса в полнейшее недоумение. Он мог видеть!
Но как?
Дракон увидел и голубоватый свет, и множество молний, с треском и шипением расползавшихся по обгоревшему полу. Они полностью закрывали площадку, подвергшуюся самому сильному разрушению, где давным-давно взорвался артефакт, и освободившиеся колоссальные запасы магической силы ослепили Гефестуса. А потом совсем недавно, в этот самый день, оттуда исходили смертоносные волны колдовских чар, атаковавшие его, а потом?..
Что произошло потом? Дракон вспомнил леденящий холод, звон осыпавшихся чешуек, начавшееся оцепенение и смерть. Теперь он снова может видеть, но какой ценой?
Гефестус попытался набрать побольше воздуху и только тогда понял, что уже не дышит.
Внезапно его охватил ужас. Дракон присмотрелся к точке, где произошел взрыв. Голубоватый занавес из магических молний постепенно рассеивался, и дракон смог рассмотреть, как сбившиеся в тесную группу фигурки танцуют на руинах своего древнего жилища. Сгорбленные, спотыкающиеся призраки — семеро личей, создавших могущественный Креншинибон, — двигались по кругу и напевали старинные песни о давно утраченном величии Фаэруна. Присмотревшись, можно было заметить, что эти существа несут в себе признаки различных культур и народов со всего континента. Но издали они казались почти одинаковыми согбенными силуэтами в обтрепанной одежде, и казалось, что при каждом движении они излучают серую мглу. Все же Гефестус узнал их — это были жизненные силы обладавшего интеллектом древнего артефакта.
Но ведь они были уничтожены еще при первом взрыве магического кристалла!
Дракон не торопился выпрямить свою змеиную шею, чтобы поднять голову и дохнуть на них смертью. Он наблюдал и размышлял. Он прислушался к их напевам и осознал их отчаяние. Личи страстно желали вернуться в свой дом, в Креншинибон, в Хрустальный Осколок.
Несмотря на испуг, дракон почувствовал любопытство и медленно перевел взгляд на опустевший сосуд — на могущественный когда-то артефакт, который он нечаянно разрушил, поплатившись за это своими глазами.
И уничтожил его во второй раз, как он понимал. Он и не догадывался, что в магическом кристалле еще сохранились остатки силы, пока иллитид его не раздразнил, и он не метнул струю пламени, вновь поразившую Хрустальный Осколок.
Гефестус резко дернул головой, оглядываясь вокруг. Ярость с новой силой обуяла его, и перенесенный страх мгновенно переплавился в неукротимый гнев.
Блестящая ярко-красная чешуя дракона почти вся осыпалась на каменный пол. Лишь несколько оставшихся чешуек мерцали на скелетообразном туловище трагическим напоминанием о былой мощи и величии. Гефестус поднял крыло. Не так давно могучие крылья без труда поднимали его к самому небу, позволяя легко преодолевать высокие горные вершины на северо-западе от пещеры.
А теперь это был бесполезный отросток из костей и обрывков кожистых перепонок.
Величественное чудовище, обладавшее устрашающей красотой, превратилось в жалкую карикатуру.
Еще сегодня днем он был драконом, а теперь стал… Кем? Мертвецом? Живым скелетом?
Но как?
Гефестус взглянул на второе иссохшее и сломанное крыло и увидел, что его пересекает загадочный голубой луч волшебного света. Пристальный взгляд обнаружил в этой почти прозрачной голубой мгле еще один луч — зеленоватый, искрящийся магической энергией. Эта отчетливо видимая дорожка света тянулась над самой землей от крыла дракона до артефакта, связывая Гефестуса с Хрустальным Осколком, который он долгие годы считал уничтоженным.
— Просыпайся, великий монстр, — раздался в его голове голос иллитида Яраскрика.
— Это ты все подстроил! — заревел Гефестус.
Он собрался зарычать, но неожиданно, без всякого предупреждения, был поражен потоком псионической энергии и сумел лишь что-то невнятно пробормотать.
— Ты ожил, — одновременно с ударом прозвучал голос. — Ты победил смерть. Ты стал величественнее, чем прежде, и я здесь, чтобы вести тебя, чтобы учить тебя пользоваться силами, о которых ты раньше и не подозревал.
Ярость придала ящеру сил, и Гефестус встал на лапы, высоко поднял голову и осмотрел пещеру. Однако он не осмеливался отодвинуть крыло от таинственного света, опасаясь снова обратиться в ничто. Царапая когтями пол, он приблизился к танцующим призракам и Хрустальному Осколку.
Серые сгорбленные фигурки тотчас прекратили кружение и, словно по команде, повернулись к дракону. И попятились, то ли от страха, то ли в знак уважения. Гефестус не смог определить, что ими руководило. Он осторожно вытянул лапу и прикоснулся к артефакту. Как только высохшие когти сомкнулись вокруг кристалла, Гефестус, повинуясь неведомому побуждению, поднял артефакт и сильно ударил им себя в самый центр лба, чуть выше горящих гневом глаз. Еще не опустив лапу, он уже понял, что на этот поступок его толкнула воля Яраскрика.
Но дракон не успел ответить на неожиданное оскорбление новым всплеском ярости. Поток наслаждения смыл гнев, а на смену ему пришли всеобъемлющая радость, ощущение колоссального могущества, собственной целостности и уникальности.
Чудовище, переваливаясь с боку на бок, направилось назад. Крыло вышло из полосы света, но это обстоятельство не вызвало у Гефестуса никаких опасений, поскольку его новоприобретенная уверенность и жизненные силы ничуть не уменьшились.
Нет, это были не жизненные силы, внезапно понял Гефестус.
Как раз наоборот.
— Ты Король Призраков, — сообщил ему Яраскрик. — Ты неподвластен смерти. Ты сам повелеваешь смертью.
Гефестус долго сидел на задних лапах, смотрел прямо перед собой и пытался осознать происшедшее. Голубоватый свет достиг стены пещеры, и камни заискрились, словно расцвеченные тысячами крохотных звезд. Семь личей прошли через этот светящийся занавес и встали перед драконом, образовав полукруг. Они начали молиться на своих древних и давно забытых наречиях, но смиренно опустили свои ужасные лики.
Он уже знал, что может повелевать ими, но предоставил им пресмыкаться и унижаться, поскольку в этот момент его больше занимала стена голубого сияния, разделившая пещеру.
— Что бы это могло быть?
— Пряжа Мистры, — хором прошептали личи, словно прочитав его мысли.
— Пряжа?
— Пряжа распадается, — прошелестел хор личей. — Магия… неистовствует.
Гефестус продолжал рассматривать проклятых существ и пытался разобраться в ситуации. Все призраки Хрустального Осколка в прошлом были древнейшими магами, чья жизненная энергия и пропитывала артефакт. Под воздействием этой энергии Креншинибон излучал колдовские двеомеры.
Взгляд Гефестуса вновь вернулся к голубоватому полотнищу; нити Пряжи Мистры стали отчетливо видимыми, едва ли не ощутимыми. Дракон воскресил в памяти тот момент, когда он обрушил пламя ярости на дроу, и иллитида, и на Хрустальный Осколок. Огонь взорвал реликвию и вызвал непереносимо-ослепительную вспышку.
А потом леденящая волна вакуума сорвала с его тела почти все чешуйки и лишила даже плоти. Возможно ли, чтобы это заклинание, откуда бы оно ни взялось, привело к падению частицы Пряжи Мистры?
— Эта нить появилась здесь раньше, чем ты начал дышать огнем, — пояснили личи, читая его мысли и отвергая неверное предположение.
— Она упала после первого разрушения магического кристалла, — произнес Гефестус.
— Нет, — возразил в голове дракона Яраскрик. — Это нить Пряжи Мистры извлекла из разрушенного сосуда черную магию, вернула мне целостность и привела призраков в их нынешнее состояние.
— А ты вторгся в мои сны, — обвинил его Гефестус.
— Да, виноват, — признал иллитид. — Но в далеком прошлом ты уничтожил меня, и я вернулся, чтобы рассчитаться.
— Я снова тебя уничтожу! — взревел дракон.
— Не сможешь, потому что уничтожать уже нечего. Я лишь бестелесная мысль, бесплотная сущность. И я нуждаюсь в пристанище.
Не успел Гефестус обдумать заявление иллитида, не успел распознать в нем угрозу, как новая волна псионической энергии наполнила все его существо, каждую мысль и каждую клеточку разума оглушительным шумом и треском. Он мгновенно позабыл свое имя и, уж конечно, не мог противиться неожиданному вторжению, когда могучий разум не-мертвого иллитида стал внедряться в его подсознание, в каждое нервное волоконце, образующее разум дракона.
А затем, словно с его головы сняли темное покрывало, Гефестус понял все.
— Что ты наделал? — мысленно обратился он к иллитиду, но ответ уже был готов в его собственном мозгу.
Теперь Гефестусу не было необходимости спрашивать о чем-либо у Яраскрика. Это было бы равнозначно тому, чтобы задавать вопрос самому себе.
Гефестус стал Яраскриком, а Яраскрик — Гефестусом.
И оба они стали Креншинибоном, Королем Призраков.
Постепенно мысли Гефестуса немного успокоились, и он сумел восстановить всю сцену, начиная с пробуждения в нынешнем состоянии и заканчивая энтузиазмом личей. Прядь голубого огня по какой-то причине связала его с Креншинибоном и его черной магией. Так проявились лишь остатки былого могущества артефакта, но их было более чем достаточно. Это он понял, когда ударил себя кристаллом по голове. Черная магия активизировалась и проникла в его физическую сущность.
Вот так было осуществлено не воскрешение, а оживление.
Призраки склонялись перед ним, и он мог читать их мысли и намерения так же отчетливо, как и они могли заглядывать в его мозг. Их единственным предназначением было служить ему.
Гефестус осознал, что превратился в наделенного разумом проводника между миром живых и миром мертвецов.
Голубое сияние сползло с противоположной стены и разлилось по полу, заняв пространство между Хрустальным Осколком и кончиком крыла Гефестуса. А спустя несколько мгновений оно покинуло пещеру, уступив место мрачному сумраку, в котором светились лишь оранжевые огоньки глаз личей, глаза Гефестуса да зеленоватое сияние Креншинибона.
Но мощь чудовища с исчезновением сияния ничуть не ослабела, и призраки все так же склонялись перед ним.
Он восстал из мертвых.
Драколич.
Часть 1
РАСПАД
Где заканчивается логика и начинается магия? Где заканчивается логика и начинается вера? Вот два главных вопроса сознания, как сказал мне мой друг-философ, доживший до конца своих дней, а потом повернувший назад. Вот главный предмет для размышлений, конечная цель исканий, основное определение нашей сущности. Жизнь есть преддверие смерти, и, зная это, мы не перестаем искать ответы, всегда искать ответы.
Эта истина лежит в основании Храма Парящего Духа. Это храм и библиотека, место для поклонения и размышления, для споров и философии. Его камни скреплены верой и магией; его стены воздвигнуты из удивления и надежды, его потолок поддерживается разумом. Здесь Кэддерли Бонадьюс оценивает интеллект и запросы своих многочисленных посетителей, как ученых, так и приверженцев веры, и убеждает их не отступать перед главными вопросами бытия, не отгораживаться от них и не отвращать других застывшими догмами.
В обширном мире сейчас разгораются яростные дебаты: спор между рассудком и догмой. Кто мы — прихоть богов или результат гармоничного процесса? Вечные или смертные, а если вечные, то каковы должны быть отношения между компонентом вечности — душой и тем, что предназначено на корм червям? Какой будет следующая ступень для нашего сознания и духа: дальнейшее самоосмысление или утрата индивидуальности в единении со всем остальным миром? Каково соотношение между решаемыми и нерешаемыми проблемами и к чему может привести рост первых, ценой уменьшения вторых?
Даже самое простое обсуждение этих вопросов, безусловно, представляет большинству людей волнующие возможности, а кому-то может показаться заслуживающей наказания ересью. Сам Кэддерли однажды признался мне, что жизнь была бы намного проще, если бы он мог попросту принять существующий порядок и жить только настоящим днем. Ирония его признания не ускользнула от меня. Молодой Кэддерли, один из самых выдающихся жрецов бога Денира, со скептическим недоверием относился даже к божеству, которому служил. Да, он был жрецом-агностиком, но весьма могущественным и наделенным божественной силой. Если бы он поклонялся другому богу, а не Дениру, чьи постулаты поощряли любые изыскания, молодой Кэддерли вряд ли удостоился бы дара исцеления или возможности вызывать ярость своего божества.
Сейчас он уже уверен в вечности Денира и даже допускает существование некоего небесного царства, но продолжает задавать вопросы и искать ответы. В Храме Парящего Духа ради изучения и глубокого постижения раскрываются многие истины — законы внешнего мира и даже небесные законы. Собравшиеся там ученые со всей скромностью и отвагой пытаются осветить все детали схемы нашей реальности, оспаривают контуры множественности Вселенных и законов, управляющих ими, они меняют наше представление о самой планете Торил и ее расположении относительно луны и звезд.
Кое-кто видит в этих попытках ересь, опасное вторжение в царство знания, которое должно остаться в распоряжении лишь божественных существ, во всем превосходящих нас. Что еще хуже, эти ярые фанатики судьбы утверждают, что подобные искания и бестактные толкования унижают самих богов и отвращают от веры тех, кто жаждет услышать откровение. Но для таких философов, как Кэддерли, сложность системы и множественность миров только увеличивают их преданность божеству. Гармония природы, утверждает Кэддерли, совершенство универсального закона и процесса гораздо нагляднее свидетельствуют о божественной силе, чем представление, рожденное слепотой или трусливым невежеством.
Пытливый ум Кэддерли пришел к заключению, что система божественных законов намного превосходит все предрассудки Материального Уровня.
А для многих других, даже для тех, кто поддерживает искания Кэддерли, в этом заключается источник вечного беспокойства.
Правоту жреца Денира подтверждают жизнь Кэтти-бри и ее увлечение магией. Она говорит, что находит в ней утешение, поскольку ее невозможно объяснить. Ее вера в духовность возрастает пропорционально могуществу чародейки. Магия существует независимо от каких-либо объяснений и вопросов, и в этом состоит сущность веры.
Я не знаю, существует ли Миеликки. А если она или любые другие боги присутствуют в нашей реальности, мне неизвестно, заботит ли их судьба бродячего темного эльфа. Заповеди Миеликки — нравственность, чувство общности и служения, благодарности за данную жизнь — реальны для меня и живут в моем сердце. Они были со мной еще до того, как я узнал о Миеликки, и останутся со мной даже в том случае, если я получу неоспоримое доказательство того, что никакой богини не существует.
Определяет ли наше поведение страх перед наказанием, или мы повинуемся велению сердца? Я выбираю второй вариант и надеюсь, что так же ответит любой взрослый человек, хотя, исходя из горького опыта, не раз убеждался, что это не всегда справедливо. Желание попасть на те или иные небеса ценой примерного поведения было бы слишком прозрачной уловкой для любого бога, и если твои взгляды не согласуются со взглядами творца небесного царства, то… какой в этом смысл?
Поэтому я отдаю должное Кэддерли и другим искателям, тем, кто не надеется на помощь богов и отвергает простые ответы, а продолжает отважно карабкаться к вершинам истинного величия и истинной гармонии.
И пока народы Фаэруна вплоть до самой смерти заняты своими насущными делами, они не перестанут сомневаться в откровениях, приходящих из Храма Парящего Духа, а порой будут их откровенно отвергать и игнорировать. Желание Кэддерли лично исследовать мироздание силами своего достойного восхищения ума, несомненно, может вызвать страх, особенно когда дело касается одного из самых основных и пугающих понятий — смерти.
Что до меня, то я всегда поддерживал своего друга-жреца. Я помню ночи, проведенные в Долине Ледяного Ветра, на Подъеме Бренора, где простирающаяся под ногами тундра кажется дальше, чем звезды над головой. Не были ли мои размышления тогда ближе к ереси, чем искания Храма Парящего Духа? А если Кэддерли и его сподвижники достигли такого же результата, какого достиг я, стоя на той горной вершине, значит, мой друг достаточно защищен от менее просвещенных и приверженных догмам глупцов, которые проклинают его, оскорбляют и обвиняют в ереси.
Мое странствие к звездам, среди звезд и вместе со звездами привело к абсолютному удовлетворению и бесконечной радости, к ощущению такой полноты мира, какой я еще не знал.
А самым сильным ощущением в тот миг единения со всей Вселенной было то, что я, Дзирт До’Урден, чувствовал себя богом.
Дзирт До’Урден
Глава 1 ВТОРЖЕНИЕ В СНЫ ДРОУ
Я найду тебя, дроу.
Темный эльф резко открыл глаза, и его превосходные чувства мгновенно настроились на окружающую реальность. Но голос, прервавший спокойное Дремление, остался в мозгу.
Этот голос был ему знаком, и он пробудил отчетливые воспоминания о катастрофе, происшедшей лет пятнадцать назад. Этого не может быть. Дракон был уничтожен, потому что никто, даже такой огромный красный ящер, как Гефестус, не мог выжить после того, как Креншинибон одним взрывом выбросил всю свою мощь. А если бы он даже выжил, почему не поднялся еще тогда, пока его противники были такими беспомощными?
Нет, Джарлакс не сомневался в гибели Гефестуса.
Но и голос дракона, прервавший Дремление, ему не приснился. В этом Джарлакс тоже не сомневался.
Я найду тебя, дроу.
Это наверняка Гефестус — телепатическое послание вызвало в памяти отчетливый облик огромного дракона. Его тяжесть не могла обмануть Джарлакса. Голос прервал его медитацию, и темный эльф инстинктивно отступил, заставив себя вернуться к реальности физического окружения.
Он почти сразу же пожалел об этом и довольно долго прислушивался к успокаивающему похрапыванию своего спутника-дворфа. Убедившись, что все вокруг спокойно, дроу снова закрыл глаза и обратил мысли внутрь себя, погрузившись в медитативное уединение.
Вот только он больше не был один.
Гефестус уже поджидал его там. Джарлакс мысленно увидел глаза дракона — два злобных огонька. Он ощущал ярость чудовища, едва сдерживаемую и сулящую отмщение. Злорадное рычание раскатилось в голове Джарлакса, в нем слышалось торжество хищника, поймавшего добычу. Телепатия дракона отыскала его, но знал ли Гефестус, где именно находится Джарлакс?
Он испытал мгновенный приступ паники и растерянности, потом поднял руку и прикоснулся к повязке, сегодня закрывавшей левый глаз. Повязка была заколдована и должна бы оградить его от Гефестуса, от любых магических или телепатических контактов. Но он же не придумал все это. Гефестус был с ним рядом.
Я найду тебя, дроу, — снова заверил его дракон.
«Найду» это еще не «нашел»…
Джарлакс возвел все возможные барьеры защиты, стараясь при этом не смотреть по сторонам. Он понял, что дракон намеренно повторял свою угрозу в надежде, что эльф оглядится и выдаст свое местоположение.
Дроу постарался сосредоточиться на видах Лускана и Калимпорта и даже Подземья. Лейтенант отряда наемников Джарлакса был квалифицированным псиоником, и он много рассказывал о методах ментального обмана и защиты. Джарлакс воспользовался каждой крупицей полученных знаний.
Телепатически переданное рычание Гефестуса вместо злорадства отразило разочарование чудовища, и Джарлакс не мог удержаться от усмешки.
Тебе не удастся от меня ускользнуть, — упорствовал дракон.
Разве ты не умер?
Я найду тебя, дроу!
Тогда я убью тебя еще раз.
Равнодушный и спокойный ответ, как и надеялся дроу, привел дракона в неистовство, а вместе с тем мгновенно разрушил концентрацию внимания, чего и добивался Джарлакс.
Он встретил ярость дракона стеной отрицания, чем окончательно вывел его из себя. Затем Джарлакс передвинул повязку на правый глаз, и его прикосновение пробудило в магическом предмете новые силы и усилило защиту.
В последнее время с его магическими безделушками что-то не ладилось. Во внешнем мире что-то происходит, и Пряжа Мистры не так ровна, как раньше. Да и Киммуриэль советовал ему воздержаться от употребления магии, поскольку слишком часто стали поступать донесения о несчастных случаях при использовании самых простейших заклинаний.
Но глазная повязка сделала свое дело, и благодаря ей, а также хитрым защитным уловкам Джарлакса Гефестус был выброшен из подсознания дроу.
Спустя некоторое время Джарлакс снова открыл глаза и окинул взглядом их скромный лагерь. Вместе с дворфом Атрогейтом он находился к северу от Мирабара. Солнце еще не встало, но восточный край неба уже начинал светлеть. На сегодняшнее утро у них назначена тайная встреча с маркграфом Эластулом из Мирабара, чтобы заключить торговое соглашение между эгоистичным правителем и прибрежным городом Лусканом. Или, что более точно, между Эластулом и бандой Бреган Д’эрт — наемниками Джарлакса, все сильнее увлекающимися торговыми делами. Бреган Д’эрт все чаще использовала Лускан как связующий канал во внешний мир, меняя товары Подземья на артефакты наземных королевств и переправляя различные экзотические диковинки в город-государство дроу Мензоберранзан и обратно.
Дроу внимательно осмотрел лагерь, расположенный в небольшой впадине между трех могучих дубов. Со своего места он мог видеть и отрезок пустынной дороги. На соседнем дубе затрещала цикада, в ответ ей закричала птица. На покрытую травой лужайку выскочил кролик и, словно испугавшись тяжелого взгляда дроу, тотчас убежал, двигаясь длинными прыжками и часто меняя направление.
Джарлакс скатился с толстой нижней ветви дуба, служившей ему постелью, бесшумно приземлился благодаря волшебным сапогам и стал осторожно выбираться из-под деревьев на открытое место.
— Куда ты вздумал шагать, хотел бы я знать? — окликнул его дворф.
Джарлакс обернулся. Атрогейт все так же лежал на спине, завернувшись в походное одеяло, и смотрел на него одним полуоткрытым глазом.
— Никак не могу понять, дворф, что меня больше раздражает: твой храп или твое рифмоплетство?
— Мне и самому интересно, — ответил Атрогейт. — Но я не часто слышу свое храпение и потому выбираю стихотворение.
Джарлакс только покачал головой и повернулся, чтобы продолжить прогулку.
— Я задал вопрос, эльф.
— Я думаю, было бы не лишним осмотреть окрестности, пока не прибыл наш высокопоставленный гость, — пояснил Джарлакс.
— Можешь не сомневаться, он приедет в сопровождении половины дворфов из Щита Мирабара, — заверил его Атрогейт.
Джарлакс и сам в этом ничуть не сомневался. Он услышал, как Атрогейт завозился под одеялом и поднялся на ноги.
— Осторожность, друг мой, — бросил через плечо дроу и шагнул вперед.
— Не-а, не только, — заявил дворф.
Джарлакс рассмеялся, признав поражение. Не многие в этом мире знали его настолько хорошо, чтобы с такой легкостью разгадать его уловки и трюки, но за долгие годы общения с Атрогейтом он приоткрыл дворфу свое истинное лицо. Дроу обернулся и продемонстрировал грязному бородатому приятелю грустную усмешку.
— Ну?.. — спросил Атрогейт. — Ты говоришь и говоришь, но почему же ты дрожишь?
— Дрожишь?
Атрогейт пожал плечами:
— Что есть, то есть, и я вижу, что есть.
— Хватит, — взмолился Джарлакс, примирительно воздев руки.
— Расскажи, или я опять начну говорить стихами, — потребовал дворф.
— Прошу тебя, лучше порази меня своими кистенями.
Атрогейт подбоченился и пристально уставился на темного эльфа.
— Я еще не уверен, — признался Джарлакс. — Что-то…
Он пошарил вокруг себя рукой, поднял шляпу с огромными полями, выпрямил тулью и водрузил шляпу на голову.
— Что-то?
— Или кто-то, — сказал дроу. — Возможно, мне это только приснилось, возможно — нет.
— Еще скажи, что она была рыжеволосой.
— Нет, скорее, в красной чешуе.
Лицо Атрогейта сморщилось от отвращения.
— Тебе надо бы улучшить свои сны, эльф.
— Согласен.
