У Маркуса Уокера упало суфле хирэк-тэль и никак не могло подняться. Но попыток не прекращало.
Змеевидные волокна особым образом подслащённого барииле цвета оливина, живые и активные, изящно скрученные и свёрнутые в кольца, словно черви в своём гнёздышке, проявляли чудеса стремительности в усилиях вновь придать форму занимающей немного места, всё ещё воздушной и лёгкой булке, которую Уокер соорудил из ингредиентов, выданных тройкой синхронизированных синтезаторов. Брошенный на произвол судьбы в центре сферического препаратора, заключённый в его энергетическое поле и защищённый от вредных последствий этого, он стремился поддержать видимость соблюдения кулинарного рецепта. Уокера со всех сторон окружали ароматы, источаемые компонентами изобретённого им специфического десерта. Они шли из синтезаторов, в которых все составляющие сливались и смешивались, замораживались или запекались. Если всё пойдёт как задумано, результатом должно стать кушанье, имеющее вид достаточно эффектный для того, чтобы произвести впечатление на программу контроля серематов, которая выступала в роли его наставника и судьи.
К несчастью, не всё шло как задумано.
Сияющий поток живых радужных шариков геля, которому полагалось придать суфле форму сферы, яркость и способность красочно переливаться, становился всё нетерпеливее. Подобно пчёлам, которые никак не могут прийти к согласию, где лучше всего устроить улей, они грозили рассеяться, каждый в своей собственной сфере, и вдребезги разбиться о стены препаратора. Внезапное массовое самоубийство. «Сахарное» сеппуку. Хотя пламя аккуратно плетённой лаванды, на котором еда должна была дойти до готовности, всё ещё колыхалось, казалось по-прежнему устойчивым и горело буйно-фиолетовым, излучая энергию, оно стало лихорадочно и порывисто плясать неподалёку от левой руки Уокера. Он мог лучше контролировать огонь с помощью поварской лопаточки, которую держал в правой руке, если не считать того, что ему пришлось предельно сконцентрировать внимание и применить недавно обретённые умения, дабы укротить непокорное суфле. Поскольку оно должно было стать апофеозом готового десерта, суфле нельзя было игнорировать, чтобы не спровоцировать поспешную тепловую анархию.
Но оттого, что Уокеру удалось сдержать царящий вокруг кулинарный хаос, легче не становилось. Каждое его движение записывалось и оценивалось программой серематов. Если бы его попытки контролировать десерт провалились, это не ознаменовало бы наступление кризиса. Но Уокер добился столь значительного прогресса, так продвинулся в своих занятиях, что завершение приготовления сладкого из простых ингредиентов стало для него не просто делом, а делом чести. Источником личной гордости.
Он всегда всецело отдавался делу и никогда не покидал футбольного поля. Не сдавался. Не сдался бы и на кухне, даже на такой, как эта, где вкусы и пристрастия в корне отличались от земных. В пределах этого помещения автоматические персепторы могли отключать гравитацию и корректировать температуру, но тем не менее требовался наделённый разумом наблюдатель, чтобы руководить процессом. Осуществление таких функций коренным образом отличалось от участия в обычных махинациях на Чикагской товарной бирже. Но, в конце концов, Уокер был очень далеко от Чикаго.
Не говоря уже о том, как далеко он был от Земли.
Спасённый новыми друзьями от алчных похитителей виленджи, он очутился на расстоянии неисчислимых световых лет от дома, окружённый заботой граждан высокоразвитой цивилизации, располагавших чудесными технологическими достижениями, которых любому учёному на Земле пришлось бы добиваться десяток лет, и ещё больше времени ушло бы на то, чтобы претворить их в жизнь.
Неудивительно, что Уокер быстро заскучал и стал испытывать тоску по дому.
Недолго, после спасения, передовой мир его освободителей, серематов, казался Уокеру бесконечно пленительным. В месяцы, что он пребывал на пути к их новой свободе, этот мир казался просто бесконечным. Он пришёл к осознанию того, что практически все его ощущения и проистекающая из них тоска были следствием его собственной неадекватности. Верность этого осознания никак не повлияла на улучшение его состояния.
Казалось, что каждый из его новых товарищей умудрялся жить-поживать гораздо лучше, чем единственный человек, оказавшийся среди них. К примеру, их доброжелательных и общительных хозяев одинаково пленили сила и мощь туукали Браука, утончённость и чувственность его поэзии и пения. К тому же однообразные громоподобные концерты с исполнением героических саг и традиционных ритмических плачей туукали, которые наводили тоску на Марка и его друзей, пока они находились в заключении на борту захватившего их корабля виленджи, несомненно производили неотразимое впечатление на серематов. Подмечая эту притягательность, Скви высказала своё мнение о том, что принимающая сторона вовсе не отличается прогрессивностью.
Как всегда язвительная, к'эрему Секви'аранака'на'сенему подкрепила своё беспредельное хвастовство непринуждённой способностью к овладению новой культурой и технологиями, которые потрясли хозяев. Её спутники были менее поражены достижениями. В то время, пока они находились в плену на борту корабля виленджи, она не раз продемонстрировала, что её заявления об интеллектуальном превосходстве, вызывающие гнев и досаду, основывались на реальности, а не на пустом хвастовстве. Казалось, не существовало ни обстоятельств, ни окружения, в которых она не могла бы в самый скромный промежуток времени тщательно изучить ситуацию и незаметно втереться в доверие к кому угодно. Будто родилась среди них.
Если говорить о Джордже, сейчас, по воле случая, обладающая богатым опытом дворняга из обветшалого и убогого района Уинди-Сити уже подружилась со всеми в их группе. Хотя высоченная, сделанная из материала, имитирующего дерево, жилая конструкция была домом не только для серематов, но и для инопланетян, тех, которые не являлись обитателями Серематена, для Джорджа это не имело ровно никакого значения. Он обладал любознательностью исследователя, и общение с каждым, имеющим собственные независимые суждения, не важно, сколь странными или сомнительными они были, казалось ему увлекательной игрой. И редко когда разумное создание не отвечало любезно и благосклонно на вопросы виляющего хвостом, высунувшего язык пса с проникающим в душу взглядом.
Уокер, которому не были свойственны ни интригующая неуклюжесть Браука, ни исключительная способность Скви приспосабливаться, ни даже по своей сути милая и явно безобидная склонность Джорджа давать непрошеные советы, держался в стороне.
Пока эта четвёрка спорила и обсуждала возможные пути и способы вернуться в свои родные миры, что он мог сделать, чтобы показать как им, так и вежливым, обходительным серематам, что это более всего тяготит именно его?
В Чикаго Марк был товарным брокером, и чертовски хорошим. Вовлечённый в водоворот высшей, передовой галактической цивилизации, о существовании которой никто не подозревал, он вдруг, к своему ужасу, обнаружил, что избранная им профессия здесь более чем бесполезна.
Несмотря на то что торговля и коммерция не только имели место быть, но и процветали в его окружении, Уокер так и не разгадал секрета, как такой стопроцентный аутсайдер, каким он себя считал, мог участвовать в чрезвычайно сложном и стремительно меняющемся процессе. Редко выдавался день, когда он просыпался в своём жилище и не чувствовал себя бесполезным, неадекватным и ведущим бесцельное существование. Если друзья и замечали его депрессивное состояние, то были слишком благовоспитанны, чтобы высказываться вслух. Марк знал, что тонко чувствующий Браук подозревал, но, как истинный туукали, никогда не осмеливался комментировать очевидные душевные страдания друга, не заручившись прежде просьбой последнего дать совет.
Нет, в отсутствие быстро доступной помощи принять какие-то меры было в силах самого Уокера. Но мог ли он делать что-нибудь другое, кроме как заниматься торговлей нематериальными фьючерсами? Было ли всё его прошлое земное бытие ограничено лишь покупкой и продажей множества цистерн апельсинового сока и небольшого количества колтана?[1] Что ещё он умел делать? Умел играть в футбол. И очень хорошо. В то время как серематы больше склонялись к интеллектуальным играм, в ходе своего временного пребывания на Серематене, Марк обратил внимание на то, что другие обитающие там и прибывающие погостить инопланетяне нередко состязались в физической силе. Он не только не мог постичь цели таких игр, но ещё более – их правил. Некоторые из участников были угрожающе огромных размеров, гораздо больше его самого. Поскольку никто не мог даже близко тягаться с громадным туукали Брауком в размерах и устрашающей силе, было ясно, что попытка соревноваться с ним грозила риском получить тяжёлые долговременные увечья.
Кроме того, Уокер хотел найти применение своему уму, а не грубой силе, единственно для того, чтобы предотвратить неизбежные и неизменные комментарии язвительной Скви по поводу последней. У неё и так уже сформировалось достаточно нелестное мнение о человеческих существах. Марк не видел надобности в том, чтобы снабдить её дополнительными фактами, способными вызвать вполне предсказуемый поток словесных колкостей. Впрочем, она была способна изобрести и множество новых.
Итак, где ещё он мог испытать себя? Собственная неполноценность тревожила и изводила его недели напролёт, пока он не пришёл в себя (что было весьма логично) во время вечерней трапезы.
Жилище с Марком делил Джордж. Пёс лежал на живом коврике с грубым ворсом, который жильцы дома изготовили по его просьбе. Снаружи, за единственным овальным окном, имевшимся в комнате Уокера, возвышались пирамидальные крыши огромного современного города, построенного сплошь из ненатуральной древесины, едва озарённого мягким, обволакивающим светом заходящего солнца Серематена, города, который стал их домом.
Как и всегда, из небольшого круглого проёма в центре пола возникла еда. В точно определённое Уокером время. Пока он расправлялся со своим блюдом багрянисто-бурого цвета, Джордж с энтузиазмом грыз нечто, похожее на первоклассную рёберную кость. Это было не качественное рёбрышко и не кость, но пёс выглядел весьма удовлетворённым. В такие моменты, как не раз отмечал Марк, неизменно хотелось закрыть глаза и снова вообразить себя на Земле.
– Джордж, мы не особо продвинулись в своих попытках добраться до дома.
Пёс навострил уши и прислушался к человеку, который был ему другом, подняв взгляд от лакомого кусочка псевдобычка. Его голос и интеллект – работа хирургов виленджи, сколь сведущих, столь и корыстных. Джордж был способен заставить себя понять всё.
– Сколько раз мне надо напоминать тебе, в каком прекрасном положении мы здесь находимся? Но разве я отказывался вернуться домой? При условии, что остальные придумают, как это осуществить. – Пёс снова принялся за кость. – Это или произойдёт, или нет. Возьми себя в руки, иначе волнения доконают тебя прежде, чем представится шанс и придёт понимание того, как достичь цели. Конечно, тогда беспокоиться будет не о чем, верно?
– Я знаю: на всё требуется время, Джордж. – Уокер говорил, апатично ковыряясь в еде. – И прихожу к выводу, что все вы – ты, Браук и Скви – кажетесь довольными и приспосабливаетесь к окружению, а я по-прежнему практически ничего не могу сделать. Тяжело сохранять позитивный настрой, когда не делаешь ничего стоящего.
– Это да-а, – пробубнил пёс с набитым ртом. – Когда кто-то делает всё за тебя, когда разумные машины и предупредительные хозяева отзываются на каждую твою нужду и не приходится ежедневно отчитываться о работе, я понимаю, до истинной сути дойти просто.
Привычный к случающимся у пса время от времени приступам сарказма, Уокер ничего не ответил.
– Я говорю о том, что, пока мы не найдём способа вырваться отсюда, мне необходимо что-то делать. Чем-нибудь занять время. Ну… тем, что позволит мне гордиться собой. И я рассчитываю на своё любимое хобби, которым занимался дома. – Он выдержал короткую паузу перед тем, как договорить. – Я собираюсь стать поваром.
Челюсти пса разжались, и он поднял взгляд на Уокера. Чёрные глаза пристально смотрели из-под лохматых бровей.
– Повар. В данный момент – полезная и честолюбивая цель. В мире, где твой комнатный синтезатор изрыгает еду, когда бы ты ни попросил.
Предвидя неодобрение Джорджа, Уокер подготовил ответ. Отодвинув в сторону остатки собственной трапезы и подавшись вперёд, он попытался как-то выразить тот энтузиазм, который ощутил, когда к нему в голову впервые пришла эта идея.
– Мне это известно, Джордж, но я провёл некоторые исследования. Конечно, почти всей едой, потребляемой на Серематене и во многих других передовых мирах стремительно распространяющейся цивилизации, обеспечивает чрезвычайно сложно устроенное современное пищевое оборудование – синтезаторы. Почти всей, но не всей. Я разузнал. Львиную долю того, что принято называть натуральной пищей, всё ещё готовят вручную, или требуется руководящий перст.
Несмотря на то что пёс изначально выказал Марку своё пренебрежительное отношение, теперь он выглядел заинтересованным.
– Да ну! Никогда не думал об этом. – Он махнул лапой в направлении комнатного «кормильца». – Если у них есть синтезаторы, зачем заморачиваться таким примитивным занятием, как приготовление еды?
– Затем, – с нотками триумфа в голосе произнёс Уокер, – что оно считается одним из видов искусства.
– А! – Джордж моментально оживился. – В этом есть смысл, хотя и немного. Конечно же я помню, как стряпают. Густые запахи, идущие из некоторых ресторанов. Изысканный аромат остатков первоклассной еды. – Он снова взглянул на друга. – Погоди минутку. Чего ради ты решил, что сумеешь готовить местную пищу лучше, чем сумел вести торговлю по местным обычаям? Уверен, что, по версии серематов, кухня – это отнюдь не раковина и плита в окружении кастрюлек и сковородок.
– Я изучал оборудование и технологии, необходимые для того, чтобы управлять задействованными в процессе устройствами. – Марк сделал жест рукой в сторону ближайшей стены. – Комната помогала мне. Оно всё новое, сложное и замысловатое. Это несомненно. Но с ним не настолько трудно справиться, как с починкой корабельного двигателя, позволяющего ему перемещаться в пространстве быстрее, чем со скоростью света.
– Стряпня, значит. – Передние лапы Джорджа покоились на хорошенько обглоданной фальшивой кости. Пёс ненадолго задумался, потом пожал плечами. – Ну, займись, я считаю. – Он вернулся к прежнему занятию, но на этот раз немного более благопристойно. – Только запомни одно. – Его крепкие зубы скрипели по поверхности, покрытой восстановленным из концентрата кальцием.
– Что? – потребовал ответа Уокер.
– Найди кого-нибудь ещё снимать пробу с плодов своих первых экспериментов. Я – не в деле.
Хотя Марк считал, что имеет некоторое представление о том, во что ввязывается, овладение всего лишь азами кулинарной технологии серематов и более выдающихся обитателей галактики, не говоря о необходимых эстетических составляющих, оказалось гораздо более сложной задачей, чем он ожидал. Случались моменты, слишком много моментов, когда ему хотелось всё бросить, признать поражение и вернуться к жизни, основанной на зависимости от надоедливо-скучной благотворительности. Он не сдался. Проявил ту же решительность, которая позволила ему добиться места крайнего лайнбекера[2] в основном составе университетской футбольной команды и сохранить его за собой на целых три сезона. Уокер так же отважно бросился во все гастрономические испытания, как на поле бросался наперерез тейлбекам[3] из команды противника.
Чем больше он постигал, тем больше осознавал своё невежество. Кроме неукротимой силы воли, им двигало только одно. Любовь к стряпне. Давнишняя. Когда потенциальные подруги в нерешительности сообщали о своём желании встретиться и провести с ним время, он мог неизбежно и окончательно решить вопрос о свидании всего лишь заявлением о том, что сам приготовит обед из простых продуктов, имеющихся под рукой. Столь неожиданное признание от представителя противоположного пола неизменно распаляло их любопытство. Они не избегали возможности встретиться с ним уже только для того, чтобы увидеть, как Уокер потерпит сокрушительное фиаско, и, что вполне предсказуемо, удивлялись, когда приготовленная им еда оказывалась не только съедобной, но просто отличной.
Как это ни удивительно, наибольшее беспокойство и наивысшую степень неудовлетворённости рождали вовсе не слишком сложно устроенные кухонные принадлежности и аппаратура, а сами ингредиенты. Специи, обладавшие собственным умом, иногда в прямом смысле слова. Синтезированные вкусовые качества, которые отличались налётом изысканности, требовалось модифицировать непосредственно на молекулярном уровне. Растительные основы, которые из принципиальных соображений отказывались комбинироваться друг с другом по мере надобности с выбранными им модификаторами или добавками.
Брошенный на произвол судьбы посреди препаратора, он чувствовал себя скорее капитаном на корабле, отдающим приказы кухонным принадлежностям и синтезаторам и требующим от них повиновения, чем шеф-поваром. Пища была симфонией ингредиентов-нот, галактикой вкусов и запахов, а лопаточка – дирижёрской палочкой. Вместо звуков – запахи. Когда всё шло как положено, вокруг него витали изумительные запахи. Когда всё шло не так, как положено, они были неприятными, что в должное время программа текущего контроля/обучения бесстрастно отмечала как провал.
Сегодня Уокер впервые в жизни испытал персональную неприязнь к суфле.
Конечно, это было не настоящее, обычное суфле, а хирэк-тэль. Рецепт его приготовления был знаменит в легендарном мире, далёком от Серематена. С помощью обучающей программы Марк модифицировал его химическую структуру в соответствии с требованиями, стараясь укротить некоторые необузданно ведущие себя алкалоиды, чтобы полученное в результате блюдо стало удобоваримым для серематов и человеческих существ. Это было достаточно сложно. Приготовить вкусно – намного проще, чем съедобно.
Вот в чём фокус, признал Марк. Правильно соединить. Настоятельный совет самому себе и кружащимся в вихре танца составляющим элементам кулинарного рецепта.
Умелое и ловкое обращение с лопаточкой и синтезаторами одновременно постепенно заставило хирэк подчиниться. Отслеживающая программа недовольно выразила восхищение. Взяв под контроль хирэк-тэль и обуздав ещё более анархично ведущие себя компоненты, Марк переключил своё внимание на подвижные гелевые шарики. Живо загнав их на место, он быстро справился с трепетным пламенем. Конечный результат оказался весьма впечатляющим: готовое суфле парило в центре цветного облачка кружащихся по своим орбитам гелевых шариков, в то время как трепетное лавандовое пламя колыхалось, отбрасывая блики, подсвечивая хирэк изнутри, а частички света отражались в сотнях отдельных шариков. И всё, всё это было съедобно.
Он надеялся.
Был только один способ узнать. Комнаты его друзей, его собственная и одна, общая для всех, располагались в другой части громадного жилого здания.
– Готово, – устало сообщил Уокер программе контроля и препаратору.
Приборы препаратора отключились. Когда защитное поле улетучилось, Марк тихо опустился на пол. Следуя его указаниям, возник подходящий поднос и занял надлежащее положение прямо под суфле. По-прежнему живое, в окружении подвижных гелевых шариков и пламени, оно парило как раз над отталкивающей белой поверхностью подноса, грозящего ограничить свободу перемещений. Как только Марк завладел своим творением, поддерживающее поле, которое обеспечивал поднос, послушно дезактивировалось, и Уокер остался стоять, держа суфле на руках.
Какое-то затянувшееся мгновение он просто восхищённо разглядывал своё изделие. Месяцы длительных тренировок, бесконечного обучения, страха и неудач. И тяжёлого труда. Всё соединилось в этом мгновении. За это время Марк произвёл множество других кулинарных творений, но ничто не было столь замысловатым и выполненным столь искусно. Что касается эстетической стороны, спорить не о чем. Готовое суфле хирэк-тэль было воистину прекрасным. Отчасти – скульптура, отчасти – блюдо. Настоящее произведение искусства. Марк увидел, как оно выглядело. Теперь осталось узнать, каково оно на вкус.
Он протянул руку, помедлил и отдёрнул её. Удивительно, но Уокер не мог этого сделать. По крайней мере, не первый. Можно было предоставить право оценить своим друзьям. Сначала – Джорджу, решил Марк. Несмотря на то что пёс много месяцев назад сказал, он съел бы практически всё. А вот если бы отказался…
Предпочитая не размышлять над этой ужасной возможностью, Марк направился на поиски ближайшего внутреннего транспорта. Надежды Уокера на успех возросли благодаря восхищённым комментариям нескольких серематов и какого-то уралия, которые мельком взглянули на хирэк-тэль, когда проходили мимо.
«Блуждающий костёр», обычно парящий по ночам в центре общего зала, днём по взаимному соглашению заменялся рассыпающим брызги фонтаном в виде местных цветов. Мельчайшие капельки воды наполняли воздух вызывающим радость и бодрящим сочетанием звуков и влаги прежде, чем сворачивались лепестки. Однажды, в ответ на вопрос Марка, комната попыталась объяснить ему устройство механизма, посредством которого вода выбрасывается из воздуха, как контролируются состояние и направление распыления, чтобы предотвратить падение капель на пол, и как удаётся в процессе избежать испарения влаги. Уокер моментально сдался при мысли о том, что придётся вникать в это объяснение при недостаточном знании физики.
Но его знаний физики и химии недоставало и для занятий кулинарией. Так, пока местный транспорт преодолевал путь в глубинах жилого комплекса, он настоятельно попросил друзей собраться в общем зале.
И вот Браук восторженно уставился на съедобное причудливое творение Уокера:
– Умело приготовлено. Подарочек, замечательно танцуя, жаждет быть съеденным.
Круглые, навыкате глаза расширились по краям стержней, торчащих по бокам из верхней части его напоминающего глыбу тела. Отливающие зеленоватым, светлые перья колыхались и трепетали. Туукали ловко потянулся к подносу кончиком громадного щупальца.
Уокеру пришлось отдёрнуть блюдо.
– Прости, Браук. У меня в файле содержатся детальные сведения об индивидуальном метаболизме каждого. Так как ты и я употребляем в пищу практически одно и то же, хирэк не относится к тому, что нам дозволено есть. Боюсь, тебе придётся пропустить дегустацию.
Оба глазных стержня выгнулись вперёд, глазные яблоки прямо-таки выкатились на человека и его соблазнительное творение.
– Меня не пугают небольшие проблемы с моими желудками. Что случится, если я всего лишь попробую, один разок оближу?
– Можешь ослепнуть, – мрачно обронил Уокер. – Мне удалось подчинить большинство алкалоидов в этом блюде, но не все они могут расщепляться в твоей пищеварительной системе. Твой организм чрезвычайно чувствителен к ним. Риск слишком велик.
Щупальце отдёрнулось. Челюсти разжались и с сожалением захлопнулись. Сомкнулись острые зазубренные зубы.
– В следующий раз будь любезен приготовить что-нибудь для меня, хорошо?
Уокер улыбнулся. Это было признанием успеха, достигнутого им за время упорных тренировок. То, что кто-то столь щепетильный и крайне чувствительный, как Браук, действительно с нетерпением ожидал результатов труда непрофессионального шеф-повара. Марк обернулся к Джорджу:
– С другой стороны, ты…
– О нет, не я. – Пёс медленно отвернулся. – Помнишь последнее блюдо, которое я попробовал по твоему настоянию? Закончилось тем, что у меня случилась чесотка.
Уокер прекрасно помнил.
– То была ошибка. Мне не следовало добавлять семена краадлина. Их растапливают главным образом для того, чтобы придать блюду внешнюю привлекательность.
– Да… Ну… Чесотка как-то не придаёт внешней привлекательности. – Ворча, пёс махнул головой в сторону Скви. – Если это такая вкусняшка, пусть сперва попробует она.
Стоя у цветочного фонтана, наслаждающаяся влагой Скви прищурила свои серебристые глаза и наблюдала, как к ней подходит Уокер. Встав на колени, он протянул ей поднос. Лёгкий, как и лежащее на нём блюдо.
– Надеюсь, тебе понравится, Скви, – ободряюще произнёс Марк. – Оно подходит для твоей пищеварительной системы. Обещаю. Знаю, если суфле понравится тебе, то наверняка пройдёт и решающее испытание.
Когда её щупальца рефлексивно свернулись в кольца и она, вздрогнув, отступила, Уокер поспешно добавил:
– Я не в буквальном смысле.[4] В нём не содержится кислот.