Глава 1
В которой повествуется о нелегкой судьбе панночки Ядзиты, а тако же о буйных страстях и женских фантазиях
Впервые Ядзита увидела мертвяка на свое десятилетие. Следует сказать, что в доме дни рождения праздновать было не принято, но старая нянька, заботам которой поручили панночку Ядзиту, поскольку собственная ее матушка болела, а батюшка был слишком занят научными изысканиями, накануне заветного дня приносила в комнату охапки полевых цветов. И прятала под подушкой подарки. Резной гребешок, пусть и стоивший два медня, но все одно нарядный… или бусы из ракушек, которые Ядзита сама собирала на речушке… или еще какую-то мелочь. На кухне готовили шоколадный кекс, маленький, для одной Ядзиты. И нянька вносила его на серебряном старом подносе, пожалуй, единственной серебряной вещи, которая осталась в старом поместье. …продали его много позже. В тот день она проснулась до рассвета и лежала в постели, слушая, как заливаются за окном соловьи… солнце наступало с востока, золотило небо… …дышалось легко и свободно. – И чего валяешься? – поинтересовался кто-то. – Хочу и валяюсь, – ответила Ядзита, зевая. Но в кровати села, прищурилась, силясь разглядеть того, кто тайком пробрался в ее комнату. – Этак вся ночь пройдет, – он, точнее она, и не думала прятаться. Сидела на стульчике, спину выпрямив, ручки на коленках сложив, и что за беда, если эти коленки костлявые сквозь саван просвечивают, а сам саван, полупрозрачный, истлевший, растянулся по полу. У незнакомки было бледное лицо с черными провалами глаз, и губы синюшные… Ядзита закричала. И лишилась чувств, а когда пришла в себя, то светило солнце, а у кровати ее, уткнувшись в старую записную книжку, сидел отец. – Очнулась? – он произнес это недовольно, так, что Ядзите разом стало стыдно, что обмороком своим и болезнью – а Ядзита чувствовала себя невероятно больной – она оторвала отца от работы. Над чем он работал, она не знала. Отец запирался в южной башне, появляясь лишь к ужину и то не всегда. Но и ужины эти проходили в тягостном молчании. Мама вздыхала. Он листал очередной фолиант или вот эту самую записную книжку, которую и теперь держал в руках… Ядзите вменялось есть быстро, молча и не мешая родителям. – И жар спал, – сказал отец, опустив на лоб Ядзиты ладонь. Широкая и темно-красная та показалась неимоверно тяжелой. Ядзита даже испугалась, что если отец немного надавит, то голова ее треснет. Но он руку убрал и брюзгливо поинтересовался: – Чего ты испугалась? – П-призрака… я п-призрак увидела… – И что? – этот голосок она узнала. Девочка в платье-саване сидела на прежнем месте, но теперь в руках она держала любимую, а точнее единственную куклу Ядзиты. – А я увидела человека. Но не ору же… – Она… она… Отец повернулся к девочке и, поморщившись, бросил: – Клио, иди погуляй… …так Ядзита узнала, что видеть мертвяков – это дар такой. Редкий. Наследный… Отец рассказывал скупо, раздраженно, мыслями пребывая где-то далеко, наверняка, в Южной башне… – Нечего бояться. Они тебя не тронут, – сказал он напоследок и, захлопнув книжицу, добавил. – И вообще детям нужны друзья. Он наклонился, запечатлев на лбу Ядзиты холодный поцелуй. И ушел. А она сидела в кровати и думала, что, конечно, друзей хотелось бы… но не мертвых же! – Тук-тук, – Клио стояла на пороге. – Можно войти? – Входи. Не то, чтобы теперь Ядзита вовсе ее не боялась, скорее… скорее уж чувствовала, что вреда ей и вправду не причинят. – А кричать больше не будешь? – Не буду. Вскоре Ядзита поняла, что мертвые друзья мало в чем уступают живым… – Семейное проклятие, – она сидела, позволяя Себастьяну расчесывать тяжелые гладкие волосы. – Моя прапрапрабабка была колдовкой… служила Хельму… Она рассказывала просто, спокойно, будто бы не было ничего-то особенного в том ее детстве, в играх с умертвиями, в подвалах, где стояли Хельмовы камни, потемневшие от крови, намоленные… …о жуках, которых сама Ядзита приносила, нарушая запрет. …о драгоценном кинжале, что лежал на жертвеннике, и даже отец, распродавший ради таинственного своего изобретения все, не посмел тронуть рубины в рукояти. …о лезвии, касавшемся кожи нежно… …о дареной крови… – Меня никто не вынуждал. Не просил. Не заставлял, – Ядзита склонила голову к плечу, она разглядывала свое отражение в зеркале с той же безмятежной улыбкой, к которой Себастьян успел привыкнуть. – Я просто знала, что должна поступить именно так. Камни давно остыли. Отец подвалов избегал… теперь я думаю, что он боялся. Мать… была другого рода. А бабка умерла задолго до моего рождения. – Ужас какой, – вполне искренне сказала панночка Тиана, перехватывая тяжелые золотые волосы лентой. – Да нет… просто привыкнуть надо. Себастьян не сомневался, что с мертвыми друзьями без привычки управляться сложно. – Некогда наш род на все королевство славился. Берри рассказывал… это… – Призрак. – Беспокойник, – поправила Ядзита и тут же пояснила. – Призраки бесплотны и зачастую разума лишены… это след от человека на ткани мироздания. Со временем след затирается, тает. А беспокойники разумны. И способны воплотиться… Клео вот вечно мои ленты тягала… и еще нитки путала. Ей это веселым казалось. Беспокойники остаются, когда душа не хочет уходить. Матушка Клео сильно над ней убивалась и этими слезами к земле привязала. Берри жена отравила, которую он любил без памяти… всякое случается. Прежде-то мы аккурат находили таких вот беспокойников и помогали им отыскать дорогу… – Упокаивали. – Верно. Упокаивали… Берри вот уходить не захотел. Он меня многому научил. Еще Марта… и Люсиль… она очень нервная девушка была… крысиным ядом отравилась от несчастной любви. Потом жалела очень, тем более, когда через двадцать лет эту самую любовь увидела… Себастьян кивнул, думая, что собственное детство, пусть проведенное вдали от семьи, было вполне себе счастливым. – Что было дальше? – Ничего, – Ядзита пожала плечами. – Я росла. Время от времени подкармливала хельмовы камни… отец по-прежнему сидел в башне, изобретал… мама умерла… нянечка тоже, но они совсем умерли, то есть… – Я поняла. – Хорошо. Поместье постепенно хирело… денег не было. Их никогда-то не было, но отцу вдруг понадобились для его изобретения алмазы и он меня продал. Ах, простите, выдал замуж… заплатили неплохо. Мне даже гардероб справили… – Но жених до свадьбы не дожил. – Увы… сердце слабое оказалось, – Ядзита вздохнула… …само не выдержало? Или же беспокойники дружескую услугу оказали? Себастьян не стал задавать лишних вопросов. – Потом продал снова… и на конкурс вот отправил… – она провела ладонью по зеркальной глади, которая пошла мелкими складками. – Ему… сделали хорошее предложение. – Кто? – Не знаю. Он принимал гостя в своей башне, а туда беспокойникам хода нет. Меня в тот вечер из дому отослал… глупый какой-то предлог, я еще подумала, что он опять эксперимент ставит… как-то на его эксперимент гроза разыгралась, и вторую башню почти начисто молнией снесло. Я не стала спорить, ушла. А потом Клио рассказала про карету… и про то, что к карете они и близко подойти не сумели. Отец же заявил, что я должна участвовать в конкурсе, что выиграю… Она замолчала. Руку Ядзита от зеркала отнимала медленно, и тонкие нити стекла тянулись за ладонью. – С ним сложно спорить. Он не сильней меня, и силу-то использовать не любит, но… я еще подумала, что конкурс – это мой шанс. Найти мужа… или хотя бы покровителя… кого-то, кто… беспокойники – близкие мне люди, но все-таки мертвые они. Нити разорвались и втянулись в зеркальное полотно, рука же Ядзиты осталась чистой. – Но когда я сюда попала, то… это место – большой погост… и беспокойников здесь множество, я слышу, как они зовут… и хотела поговорить еще в первую ночь. – Не отозвались? – Отозвались, но не пришли. Держат их… она держит. – Кто? – Откуда ж мне знать. Она сильная… очень сильная… и из меня силы тянет. Отец опять меня продал, – сказано это было с легкой печалью, словно бы Ядзита вовсе не удивлялась этакому его поступку. – Ей нужен мой дар… а я хочу жить. – Сколько еще продержишься? – Недели две… наверное… но все случится раньше. – Откуда… – Я ведь слышу, что они шепчут… а когда идет, то замолкают. Ищи на четной стороне. Хорошая подсказка. Четная сторона… Габрисия, Мазена и Эржбета… еще Иоланта… – Откуда она узнала про твой дар? Ядзита вздохнула и, вытянув руку с белыми синеватыми ногтями, призналась: – Думаю, она не знала точно… предполагала. Раньше-то род известный был… – она смотрела на Себастьяна, и он готов был поклясться, что Ядзита видит насквозь маску, и под незамутненным взглядом синих очей та тает… – Дымка, – сказала Ядзита, опустив очи долу. – Если приглядеться хорошенько… – Ты пригляделась? – Теперь – да. – А прежде? – Прежде? – она лукаво улыбнулась. – Я же говорю, здесь полно беспокойников… им о многом говорить запрещено, но… ты – не многое. Твою ж… – К слову, если тебе, конечно, интересно, то… Богуслава одержимая… а Иоланту, похоже, прокляли. …вот тебе и красавицы… чтоб их… – Идем, – Ядзита открыла дверь. – Не стоит заставлять старую стерву ожиданием мучиться… – Почему стерва? – Потому… или думаешь, она не понимает, что здесь происходит? Понимает… и Иолу не так просто первой на часы поставила… Тиана придержала красавицу за локоток и мягко поинтересовалась: – Ночью где гуляла? – В саду, – Ядзита не стала притворяться, будто не понимает, о чем речь. – Меня… попросили… – Кто? – Беспокойник… нет, он не из этих… он к дому отношения не имеет, но… иногда хочется поговорить с кем-то… и чтобы цветы подарили… и под луной пройтись… просто пройтись… понимаешь? Себастьян кивнул, хотя от понимания, говоря по правде, был весьма далек. Мертвые ухажеры? Быть может, после мертвых друзей это и нормально, но… – Габрусь – просто прелесть… хотите, я вас познакомлю? – Воздержусь, – ответил Себастьян, а Тиана согласилась. В ее Подкозельске покойники вели себя прилично, лежали в могилках, а не охмуряли провинциальных некроманточек… …надо будет Аврелию Яковлевичу сказать. …и про беспокойника тоже… а то выходит, что не королевская резиденция, а смутный погост какой-то… …проснулась Евдокия ближе к полудню. И вспомнила. И простынь натянула по самые брови, потому как предаваться самокопанию вкупе с моральными терзаниями под простыней было удобней. Вот же… …случившееся ночью теперь казалось чем-то далеким и совершенно невозможным. Неправильным! Минут пять Евдокия разглядывала ту самую, натянутую поверх головы простынь, уговаривая себя, что ничего-то ужасного не приключилось… …подумаешь… …ей двадцать семь, а скоро и двадцать восемь будет… …а она тут страданиям предается… и главное, что страдается-то неохотно. Солнышко сквозь простынь светит, птички за окошком надрываются… день новый, радостный… а она развалилась, пузыри пускает, ладно бы и вправду девицей была, а так… Чего страдать? Нечего. И Евдокия решительно встала. …о кольце она не сразу вспомнила, а вспомнив, удивилась тому, что кольцо это впору пришлось. Сидело на пальце, что влитое, знай себе, камнем подмигивало. Евдокия камень потрогала: теплый. Заговоренный что ли? …а все маменька с ее женихами… …вот к чему приводит неуемное родительское стремление дочернюю жизнь устроить! Прохладная водица не уняла душевного волнения, породив новое беспокойство. Nвернется Лихослав аль нет? Если колечко оставил, то вернется… небось, такими вещицами не разбрасываются… и что скажет? Как ему-то в глаза смотреть? Ладно, если бы Евдокия себя соблазнить позволила, хотя и за это стыдно… приличные девицы так себя не ведут… нет, Евдокия давно уже смирилась, что неприличная… и вообще, ей бы мужчиною родиться… маменька вот тоже так говорила… …небось, точно взялась бы за розги, а то и за ремень кожаный, крученый, им дурь из девичьей головы выбивая… …и что он теперь думать станет? Известно, что… …распутная девка… гулящая… таким вот и ворота дегтем мажут, и окна бьют, и косы стригут, чтоб честных людей в заблуждение не вводили. Евдокия замерла. Косы стало неимоверно жаль. Единственная красота и той лишиться… – Дуся! – Аленка, как обычно, вошла без стука. – С тобою все ладно? – Все, – Евдокия решительно за косу взялась – нет, не резать, но заплетать. – Врешь. – Вру, – призналась она, сражаясь с лентой. Вот диво, прежде-то коса сама собой плелась, руки знали работу, и сама она, привычная, скорая, успокаивала. Теперь путаются прядки, а лента выскальзывает. – Я… я, кажется… замуж выйду. Сказала и ленту выпустила. А гребень и того раньше упал. Евдокия же, разом лишившись сил, в кресло опустилась. И вправду выйдет… – За кого? – всего ужаса новости Аленка не желала осознавать, но гребень подняла, и ленту тоже, и бросив в шкатулку, другую достала, ярко-красную… …куда Евдокии такие носить? Яркое – это для девиц юных, ей же полагается… …да разве она нынешней ночью не нарушила все мыслимые и немыслимые правила, не говоря уже о законах божеских? И людских? – За Лихослава… Евдокия вытянула руку, которая позорно и мелко дрожала. – Вот. Камень в перстне налился тяжелой густой зеленью. – Красота! – оценила Аленка. – Поздравляю! И ленту подобрала. – Только если вдруг передумаешь, то сразу ему не говори. – Почему? – Он обидится и колбасу носить перестанет, – резонно заметила Аленка. – Тогда мы умрем с голоду… Аргумент был весомым. Впрочем, Евдокия не передумает… наверное. – Но платье тебе я сама выберу… и остальное тоже. А то ты так и пойдешь, в суконном… Евдокия кивнула. Замуж. Она и вправду выйдет замуж… за Лихослава, который… …который что? Что она вообще о нем знает? …он ласковый и нежный. И губы у него сухие. А когда он Евдокиино имя произносит, то сердце стучит… …чуткий еще… …и десять лет провел на Серых землях, чтобы семье помочь… …ему деньги нужны. А Евдокия – так, приложением… и быть может, честнее было бы с Грелем связаться, контракт подписать, чтобы он, Грель, в женины дела не лез. Она же в свою очередь и в его не полезет… и жили бы, женатыми, да каждый своей жизнью… – Глупости какие-то думаешь, – сказала Аленка и за волосы дернула. – Если бы… …деньги – это не глупость, это реальность, куда более ощутимая, нежели эфемерные чувства. Да и не говорил ничего Лихослав о чувствах. Кольцо оставил, это да, но… Евдокия повернула перстень камнем внутрь. – Глупости, – Аленка не собиралась отступаться. – Знаешь, мне порой хочется тебя поколотить… деньги, деньги, деньги… ты ничего, кроме этих денег не видишь. – А что должна? – Не знаю. Что-нибудь. Дуся, я не говорю, что деньги – это неважно. Важно. …маменькин дом, купленный за стодвадцать тысяч лишь потому, что стоит он на главной улице, аккурат напротив мэрова особнячка… …и шелковые обои… …и обои бумажные, разрисованные в сорок цветов, а поверху еще золоченые… …и полы дубовые… …стекла в окнах заговоренные, особо прочные… …трубы и водопровод… котел с подогревом в подвале… дрова для котла… Деньги – это та же люстра из богемского хрусталя, которой маменька немало гордилась, потому что подобной красоты ни у кого-то в Краковеле не было, и сам мэр захаживал, любовался… …и мебель резная, с позолотой. Аленкины любимые стулья, обтянутые гобеленовой аглицкой тканью, да подложенные волосом… …и наряды. …драгоценности. …столовое серебро и тот, ужасающего вида парадный сервиз на шестьдесят персон, который хранился в сундуках. – Я понимаю, – Аленка смотрела в глаза отражению Евдокии. – Но и ты пойми, что одно дело, когда деньги для жизни. А другое – когда жизнь за ради денег. Наверное. …и все-таки точит, грызет сердце сомнение. Да, сейчас Лихо добр, а потом что будет, после свадьбы? И не выйдет ли так, что он просто возьмет Евдокиино приданое во благо собственной семьи, а ее сошлет подальше, чтобы не позориться… – Эх, Дуся… – со вздохом Аленка отступилась. – Какая ты порой бываешь упертая… сил нет. Коль сомневаешься, то не иди замуж. Евдокия слово дала. А она слово свое держит и… и вообще кольцо не снималось. Это ли не знак? И Евдокия, погладив темно-зеленый камень, повернулась к сестрице и велела: – Рассказывай. – О чем? – Аленка разом смешалась и взгляд отвела. – О том, что здесь твориться… – Еще не время… – Аленка! – Не время, – глаза полыхнули яркой зеленью, сделавшись вовсе нечеловеческими. – Пожалуйста, Дуся… я пока не могу… – Рассказать? – И рассказать тоже… луна неполная… еще неполная… неделя всего осталась… пожалуйста. Неделя и… и тебе бы уехать. Меня оно не тронет, а ты… – А у меня охрана имеется. …во всяком случае по ночам. Лихо вернулся на закате. Обнял. И прижав к себе, тихо выдохнул: – Ева… а я тебе ничего не принес… простишь? – Прощу. И не будет думать больше ни о чем. Как оно там сложится дальше? Как-нибудь, но… темнота укроет от ревнивого взгляда богов. И можно позволить себе быть бесстыдною, и даже развратною. Шелковая лента выскальзывает из косы. И кожаный шнурок, которым он стягивает свои, такие жесткие ломкие волосы. Тычется носом в руки, беспокойно, беззащитно, вновь и вновь произносит это, уже не чужое, имя: – Ева… …Евдокия. …но и так хорошо. И обнять его, беспокойного, унять непонятную тревогу. Пусть останется за порогом, за границей темноты. Будет день, будут заботы… а пока Евдокия разгладит морщины вокруг его глаз. И коротких ресниц коснется, которые колются, будто иголки… …и замрет, уткнувшись носом в шею, горячую, сухую, как земля на старом карьере… – Что ты со мной делаешь? – его шепот тревожит ночь. – А ты? – И я… Волосы перепутались, переплелись прядями, точно старые деревья ветвями… и хорошо лежать в кольце его рук. Не думается ни о чем. И Евдокия счастливо позволяет себе не думать… Часы бьют полночь, но кто бы ни бродил по темным коридорам Цветочного павильона, в комнату Евдокии он заглядывать не смеет. А на рассвете, который Евдокия чувствует сквозь сон, прохладою от окна, птичьим взбудораженным щебетом, Лихослав уходит. …как ему верить? И не верить никак… …два дня прошли без происшествий. Почти. Странное пристрастие Иоланты к зеркалам не в счет. Теперь она повсюду носила с собой крохотное, с ладошку величиной, зеркальце, от которого если и отрывала взгляд, то ненадолго. Улыбалась странно. Говорила тихо. А в остальном, все как прежде. Очередная свара Богуславы и Габрисии, которая, растеряв былую невозмутимость, расплакалась. И в слезах убежала в свою комнату, прочие же красавицы сделали вид, что ничего-то не заметили. А может, и вправду не заметили? Эржбета писала. …Ядзита, как и прежде, занималась вышивкой… …Богуслава, растревоженная ссорой, мерила комнату шагами… …Лизанька читала очередное послание, которое то к груди прижимала, то к губам, и вздыхала этак, со значением… …Мазена, устроившаяся в стороне, тоже читала, но книгу в солидном кожаном переплете. – Я… я больше не собираюсь молчать! – Габрисия появилась в гостиной. Гневливая. И глаза покраснели от слез… способна ли матерая колдовка плакать? – Пусть все знают правду? – Какую, Габи? – Богуслава остановилась. …одержимая? …об одержимых Себастьян знает не так и мало. Случается человеку по воле своей впустить в тело духа, думают обычно, что справятся, верят, а после, когда оно бедой оборачивается, то удивляются тому, как же вышло этакое… и ведь началось все с того самого приворота. Дура… …и надо бы скрутить, сдать жрецам, авось еще не поздно, заперли бы, замолили, вычистили измаранную прикосновением тьмы душу. Нельзя. Не время еще. – Ты моего жениха увела! – Помилуй, дорогая, не я увела. Он сам не чаял, как от тебя спастись… ты была такой… страшненькой… но с претензией, – Богуслава смерила соперницу насмешливым взглядом. …а ведь не переменилась. Не то, чтобы Себастьян так уж хорошо знал ее-прежнюю, но сколько ни приглядывался, странного не замечал. Не ошиблась ли Ядзита? Вышивает, словно не слышит ничего… и прочие ослепли, оглохли… нет, не оглохли, но прислушиваются к ссоре, любопытствуют. – Да и кому интересны дела минувших дней, – Богуслава расправила руку, глядя исключительно на собственные ногти. Розоватые, аккуратно подпиленные и смазанные маслом, они тускло поблескивали, и Себастьян не мог отделаться от ощущения, что при нужде эти ногти изменят и цвет, и форму, став острее, прочнее, опасней… …аж шкура зачесалась, предчувствуя недоброе. – Никому, – согласилась Габрисия, мазнув ладонью по пылающей щеке. – Куда интересней, как ты с единорогом договорилась, дорогая… Мазена закрыла книгу. А Эржбета оторвалась от записей… Лизанька и та письмо, едва ли не до дыр зачитанное, отложила. Интересно получается. – Панночка Габрисия, – Клементина, по своему обычаю державшаяся в тени, выступила. – Вы осознаете, сколь серьезное обвинение выдвигаете против княжны Ястрежемской? И если окажется, что вы клевещете… – Я буду очень удивлена, – в полголоса произнесла Ядзита. Игла в ловких пальцах ее замерла, но ненадолго. – Я обвиняю Богуславу Ястрежемскую в обмане и подлоге. Она давно уже не невинна… – Габрисия разжала кулаки. – Четыре года тому я застала ее в постели с… князем Войтехом Кирбеничем… – Ложь, – легко отмахнулась Богуслава. – Как драматично! – Эржбета прикусила деревянную палочку, уже изрядно разжеванную. – Накануне свадьбы невеста застает суженого с лучшею подругой в… в компрометирующих обстоятельствах… – Габи, не позорься, – Богуслава не выглядела ни смущенной, ни напуганной. – Тебе показалось, что ты застала в Войтеховой постели меня… – Показалось?! – Именно, дорогая, показалось… у тебя ведь зрение было слабым… настолько слабым, что без очков ты и шагу ступить не могла. А тогда, помнится, очки твои разбились… – Весьма кстати… – Бывают в жизни совпадения… – Я узнала твой голос, – отступать Габрисия не желала. – Или ты и в глухоте меня обвинишь? – Разве я тебя хоть в чем-то обвиняю? А голос… мало ли схожих голосов… я понимаю, – Богуслава поднялась. – Очень понимаю твою обиду… и клянусь всем светлым, что есть в моей душе, что невиновна… …она обняла Габрисию, и когда та попыталась отстраниться, не позволила. – Тебя глубоко ранило предательство жениха… верю, что ты застала его с кем-то… Она поглаживала Габрисию по плечу. – Но не со мной… Габи, ты радоваться должна… – Чему? Габрисия успокоилась, что тоже было несколько странно. – Тому, что не успела выйти за него замуж. До свадьбы, после… он бы предал тебя… посмотри, какой ты стала… Богуслава развернула давнюю приятельницу к зеркалу. – Ты красавица… ты достойна много большего, чем то ничтожество… – она обошла Габрисию сзади и, наклонившись, прижавшись щека к щеке, смотрела уже на ее отражение. – Ты с легкостью найдешь себе нового жениха… и уж он-то сумеет оценить сокровище, которое ему досталось… Габрисия смотрела на собственное отражение. А то плыло, черты лица менялись… …она и вправду была потрясающе некрасива, длинноноса и узкогуба, с близко посаженными глазами, с тяжелым скошенным подбородком, со сросшимися бровями, какими-то непомерно темными, точно кто-то прочертил по лицу ее линию. Габрисия всхлипнула и зажмурилась. – Это все в прошлом, дорогая… все в прошлом, – пропела на ухо Богуслава, отпуская жертву. – Мы так давно не виделись… и я готова признать, что ты несказанно похорошела! Не иначе, чудо случилось! – А то, – громко сказала панночка Тиана. – Вот у нас, в Подкозельске, был случай один. Не, я сама-то не видела, но мне дядечкина жена рассказывала. А она хоть та еще змеюка, но врать не станет. У ее приятельницы дочка росла. Такая некрасивая, что прям страх брал! От нее кони и то шарахались… и чем дальше, тем хуже… кони-то что, скотина бессловесная, шоры надел и езжай себе, куда душе угодно. Женихи – дело иное… женихи-то с шорами ходить несогласныя были. Лизанька громко фыркнула и письмо вытащил. Мелькнула игла в пальцах Ядзиты… и Эржбета открыла книжицу… – …так когда ей шестнадцать исполнилося, то родители повезли ее в Познаньск, в храм Иржены-заступницы за благословением. Много отдали! Но помогло! Кони шарахаться перестали… – Надо же… какой прогресс. Богуслава отступила, а Габрисия, как стояла, так и осталась, устремив невидящий взгляд в зеркало… – А с женихами что? – поинтересовалась Эржбета, прикусывая самопишущее перышко. – У кого? – У дочери знакомой вашей тетки. – А… ничего… приданое хорошее положили, и нашелся охотник. – Приданое… приданое – это так неромантично… – Зато реалистично, – подала голос Мазена, которая сидела с книгой, но уже не читала, гладила обложку. – Без денег никакая красота не поможет… – Не скажи, – Эржбета вертела в пальцах изрядно погрызенное писало. – Истинная любовь… – Выдумка. – Почему? – Потому, – Мазена книгу все-таки закрыла и поднялась. – Надолго ли хватит этой, истинной любви, если жить придется в хижине, а носить рванину? Работать от рассвета до заката… питаться пустой пшенкою… – Ненавижу пшенку, – решительно вступила в беседу Лизанька. – Мне ее бабушка всегда варила. И масла клала щедро… а я масло не люблю… – Что ж, – Мазена снисходительно улыбнулась. – Если вы по истинной любви выйдете замуж за проходимца, который просадит ваше приданое в карты, то пшенку вы будете есть пустую. Без масла. Лизонька обиженно поджала губы. – Я говорю об истинной любви, которая настоящая, – сочла нужным уточнить Эржбета. – Взаимная. Но Мазену не так-то легко было заставить отступиться. – Можно и так. Тогда пшенку будете есть оба. Взаимная любовь, сколь бы сильна она не была, не гарантирует ни счастья, ни… отсутствия у избранника недостатков. Поэтому, любовь любовью, а приданое – приданым. И желательно, чтобы в контракте оговаривалась девичья доля. – В каком контракте? – Брачном. – Нет, – решительно отмахнулась от ценного замечания Эржбета. – Контракт… это совсем неромантично. На сей раз спорить с нею не стали, и лишь Лизанька, подвинувшись поближе, поинтересовалась: – А что это вы все время пишете? Себастьян мысленно к вопросу присоединился, хотя, памятуя о находках в Эржбетиной комнате, ответ, кажется, знал. Эржбета книжечку закрыла и, прижав к груди, призналась. – Роман… – О любви, – Мазена произнесла это тоном, который не оставлял сомнения, что к романам подобного толка она относится, мягко говоря, скептически. – О любви, – Эржбета вздернула подбородок. – Об истинной любви, для которой даже смерть не преграда… – И кто умрет? – Одна… юная, но очень несчастная девушка, которая рано осталась сиротой… но и к лучшему, потому что родители ее не любили… считали отродьем Хельма… они сослали ее в старое поместье, с глаз долой… а потом вообще умерли. А вот это уже любопытно. Родители Эржбеты были живы, но сколь Себастьян помнил, особого участия в жизни дочери не принимали. – И эта несчастная девушка, осиротев, попадет под опеку дальнего родственника… жадного и бесчесного. – Ужас какой! – сказала Лизанька. – И этот родственник отравит ее… – Лучше бы замуж выдал, – внесла коррективы Ядзита. – На юных всегда желающие найдутся… – Собственным опытом делитесь, милая? – Богуслава не упустила случая уколоть, но Ядзита лишь плечиком дернула. – Да, – идею с неожиданным воодушевлением подхватила Иоланта, оторвавшись от серебряного зеркальца. – Он захочет ее продать! Юную и прекрасную! – Старику, – поддержала Ядзита. – Уродливому. – Горбатому. – И у него изо рта воняло… – Иоланта сморщила нос. – За мной как-то пытался один ухаживать… папенькин деловой партнер. Так у него зубы все желтые были, и изо рта воняло так, что я и стоять-то рядом не могла! А папенька все говорил, дескать, партия хорошая… Иржена-заступница, я как представила, что он меня целует, так едва не вырвало! – А вот у нас в Подкозельске… Но панночка Тиана осталась неуслышанной, да и то правда, где Подкозельску равняться с романтической историей о юной прекрасной девственнице, замученной жестоким дядюшкой. – И понимая, что свадьбы не избежать, – Эржбета к постороннему вмешательству в сюжет отнеслась спокойно. Более того, воодушевленная вниманием, зарозовелась, в глазах же появился хорошо знакомый Себастьяну блеск. И это выражение некоторой отстраненности, будто бы Эржбета смотрит, но не видит, всецело ушедши в себя, – она выбирает смерть… и травится. – Крысиным порошком, – подсказала Тиана, поглаживая пуховку хвоста. – Крысиный порошок – это не романтично! – Зато действенно. Вот у нас в Подкозельске крыс завсегда порошком травят. А в позапрошлым годе мельничихина племянница полюбовнице мужа сыпанула. Из ревности. И та окочурилася… следствие было… – Уксусом, – Лизанька выдвинула свою теорию и для солидности добавила. – Папенька говорит, что женщины чаще уксусом травятся. Или еще вены режут… – Нет, уксус – это… – …не романтично. – Прозаично! – ввинтила Мазена, которая держалась с прежним отстраненным видом, но к разговору прислушивалась внимательно. – Пусть она использует какой-нибудь редкий яд… – Бурштыновы слезы… – У вас в Подкозельске знают про бурштыновы слезы? – Мазена откинула с лица длинную прядку. А глаза-то переменились, болотные, темные… нельзя в такие смотреться, но и взгляд отвести выходит с трудом немалым. – А что, думаете, что раз Подкозельск, то край мира?! За между прочим к нам ведьмаки приезжали, с лекциями про всякое… – …бурштыновы слезы, пожалуй, подойдут, – сказала Эржбета, обрывая спор. – Редкий яд… – Лучше б она их своему муженьку подлила, – Иоланта вертела зеркальце, то и дело бросая взгляды на отражение свое. – А что? От слезок смерть естественной выглядит… мне мой кузен рассказывал, что на горячку похоже… – На чахотку, – уточнила Ядзита, перерезая тонкую черную нить. – Пускай на чахотку… главное, что муженек бы того… и все… а она жила б себе вдовой… – Нет, – Эржбета с подобным поворотом сюжета была категорически не согласна. – Моя героиня так поступить не способна! Она юная! И очень-очень порядочная… – Ну и дура… – Не дура, просто… просто она на убийство не способна! Она умрет накануне свадьбы… и ее похоронят в свадебном платье… – В белом? – Конечно, в белом! Я еще думаю, чтобы вокруг шеи стоечка… или сделать воротник отложным? И шитье, конечно… – Талия завышенная… – И рукав двойной, я видела в журнале… очень красиво смотрится… – Кружевная оторочка по подолу… – А какая разница, в чем хоронить-то? – не удержался Себастьян, когда обсуждения не то свадебного, не то погребального наряда затянулось. – Платье и платье… беленькое и с рюшами… – Рюши – это дурновкусие! – решительно заявила Габрисия и, окинув панночку Белопольскую насмешливым взглядом, передразнила. – Понимаю, что у вас в Подкозельске приличных женщин хоронят исключительно в платьях с рюшами, но здесь – дело иное… – Похороны, – Эржбета что-то черкала в книжице, – это важное событие в жизни. Ну и в книге само собой. Нельзя подходить к нему спустя рукава. Действительно. С этой точки зрения Себастьян проблему не рассматривал. – А дальше-то что? – поинтересовалась Лизанька. – Дальше… дальше она встретит своего суженого… истинного… он – некромант. Молодой, но сильный… – Не надо молодого, лучше, чтобы постарше был и опытный. – Чем лучше? – возмутилась Лизанька. – Всем! Чтобы суровый и жестокий даже… и не очень красивый. Чтобы все его боялись, – Габрисия прикусила губку. – Да, все будут бояться и не поймут, что в глубине души он очень-очень одинок… – И тоскует! – По чем тоскует? – Себастьян старался быть серьезным. – По женской ласке, конечно! – на Тиану поглядели, как на сущую дуру. – Все мужчины, даже очень суровые, в глубине души тоскуют по женской ласке… И ободренная поддержкой Эржбета продолжила повествование: – Он в городке проездом. Остановится ненадолго. И ему совершенно случайно понадобится свежий труп. Он тайно наведается на кладбище… …и нарушив несколько статей Статута, в совокупности своей дающих от семи до пятнадцати лет каторги без права досрочного выкупа, самовольно раскопает могилу… – …вскроет склеп, – сказала Эржбета. – Будет ночь. И полная луна воцарится в небе. Мертвенный свет ее проникнет сквозь окна… – Зачем в склепе окна? – Себастьян все же не удержался. – Какая разница?! Может, заглянуть кому понадобится… или выглянуть, – отмахнулась Иоланта, – Бетти, не слушай эту дуру. Рассказывай… я так и вижу, как свет проникает… а она лежит в гробу, вся такая прекрасная… в свадебном платье. – И бледная… – И юная… несчастная… и он не устоит… – Извращенец, – Себастьян поерзал и поспешно добавил. – А что, если прямо там и не устоит, то точно извращенец. Вот у нас в Подкозельске был один, который могилки раскапывал. Нет, не некромант, а так… ненормальный. И главное, что ни бабами, ни мужиками не брезговал. – Жуть какая! Красавицы переглянулись и одновременно пожали плечами, верно, решив про себя, что в страшный город Подкозельск они не заглянут. – Он не в том смысле не устоит, – внесла ясность Эржбета. – В том очень даже устоит… сначала устоит, а потом… в общем, он влюбится. И вольет в нее свою силу… захочет, чтобы ожила… а она оживет… …это вряд ли. Будь в гостиной Аврелий Яковлевич, он бы сумел объяснить, почему невозможно поднять труп одним желанием, сколько силы в него не вливай. – Нет, так просто не интересно, – Мазена щелкнула пальцами. – Надо, чтобы как в сказке! Он ее поцеловал! Себастьян мысленно, но от всей души посочувствовал несчастному суровому, но очень одинокому и явно истосковавшемуся по бабам некроманту, которому придется целовать труп трехдневной давности. – Да! – идея Мазены красавицам пришлась по душе. – Он трепетно коснется мертвых губ ее… …вдохнет запах тлена и бальзамического масла. – И вглядывается в прекрасное лицо… …подмечая бледность его, синеву трупных пятен и блеск воска, которым натирали кожу. В воображении Себастьяна несчастный некромант уже убедился, что не настолько он одинок, а по женской ласке и вовсе не скучает, и попытался отстраниться, но красавицы были беспощадны в своем неистовом желании устроить его личную жизнь. – Он замрет, до глубины души пораженный неземною ее красотой… …извращенец. Некромант с Себастьяном не согласился, но послушно уставился на тело, оценивая изящество форм. Девица, как и положено приличному покойнику, лежала смирно, не возражая простив этакого внимания. – А потом… потом он все-таки поцелует… Высказав все, что думает об этаких женских фантазиях, матерый некромант поцеловал-таки красавицу в восковую щеку. И торопливо отстранившись, вытер губы. – В губы… – красавицы были непреклонны. – Может, – попытался вступиться за несчастного Себастьян. – В губы не надо? Его не услышали. И некромант, изрядно побледневший от открывавшихся перспектив, торопливо чмокнул покойницу в губы. Та, естественно, не пошевелилась. – Это будет долгий поцелуй… …некромант оглянулся на Себастьяна в поисках поддержки, но тот лишь руками развел: мол, ничем-то помочь не способен. И бедолага, подчиняясь женской воле, приник к губам… – …он будет длиться и длиться… Некромант зеленел, но держался. Покойница лежала смирно. – …длиться и длиться… – в приступе вдохновения Эржбета воздела очи к потолку. – Целую вечность… Меж тем в Себастьяновом воображении некромант, благо матерый, опытный и с нервами крепкими, постепенно осваивался. И вот уже на высокую грудь покойницы легла смуглая пятерня. Нет, определенно, извращенец! Некромант лишь плечами пожал: не он такой… жизнь такая. – И он почувствует, как ее губы дрожат… …не чувствовал, но, не прерывая поцелуя, вполне профессионально обшаривал тело, попутно сковыривая с платья жемчужинки, которые исчезали в широком рукаве. Это не некромант, а мародер какой-то! Впрочем, что Себастьян в некромантах понимает? Да и… должна же у человека быть материальная компенсация полученной в процессе творчества моральной травмы? Меж тем некромант увлекся, но отнюдь не поцелуем, и не заметил, как темные ресницы покойницы дрогнули. Он опомнился, лишь когда тонкие руки обвили шею… острые коготки нави распороли и кожаную куртку, и рубашку, и темную шкуру некроманта. Тот попытался было вывернуться, но покойница держала крепко. И губы раздвинула, демонстрируя острые длинные клыки… – …она открывает глаза… …черные из-за расплывшихся зрачков. – …и тянется к нему… …к шее, движимая одним желанием, вцепиться в нее, глотнуть свежей горячей крови. Некромант, все же матерый, а значит, бывавший во всяких передрягах, почти выворачивается из цепкого захвата, одновременно вытягивая из левого рукава осиновый кол. – Тянется… – кажется, на этом моменте вдохновение все же покинула Эржбету, и она огляделась в поисках поддержки, которую получила незамедлительно. – И видит его! …в Себастьяновом воображении навь давным-давно жертву разглядела, оценила и почти распробовала на вкус. И от осинового кола отмахнулась играючи, только руку перехватила, сдавила до хруста в костях. Некромант же зубы стиснул. Помирать просто так он не собирался, а потому, отринув всякое уважение к покойнице, которая, говоря казенным языком, выказывала реакции, несовместимые с человеческой сущностью, вцепился в волосы и приложил прекрасным лицом о край саркофага. Навь взвизгнула, не то от обиды, не то от боли, и руки разжала… Впрочем, сопротивление ее лишь распаляло. Поднявшись в гробу, она села на пятки, широко разведя колени. Острые, посиневшие, они разорвали платье, которое повисло грязными пыльными лоскутами. Навь выгнула спину, опираясь на полусогнутые руки, и черные кривые когти оставили на камне длинные царапины. Змеиный язык скользнул по губам… Навь зашипела и, покачнувшись, плавным движением соскользнула на пол. Она приближалась на четвереньках, медленно, и точеные ноздри раздувались, вдыхая сладкий запах крови… – Видит… и влюбляется! – Да, – подхватила Эржбета. – С первого взгляда! Навь остановилась и озадаченно моргнула. Потрясла головой, силясь избавиться от противоестественных для нежити эмоций. Но куда ей против красавиц? – Она видит истинную его суть… Нежить кивнула, видит. И суть, и серебряный стилет, в руке зажатый, и желание этим стилетом в честную навь ткнуть. А за что, спрашивается? Она ж не виновата, что этот извращенец целоваться полез? – И суровую мужскую красоту, – поддержала фантазию Иоланта. Склонив голову, нежить послушно разглядывала несколько помятого некроманта. Тот же не спешил убрать клинок. – …и одиночество… она сердцем понимает, насколько он одинок… Сердце нави было столь же мертво, как она сама. Но нежить послушно порадовалась: с двумя некромантами справиться ей было бы куда сложней. – Эти двое предназначены друг другу свыше… …нежить охотно согласилась и с этим утверждением: ужин, предназначенный свыше, пусть и не столь романтично, но практично до безобразия. Некромант, уже наученный горьким опытом воплощения чужих фантазий, лишь хмыкнул и послал нави воздушный поцелуй. Та оскорбленно отшатнулась, а в следующий миг бросилась на человека, норовя подмять его под себя. – …и руки ее обвили шею… …некромант захрипел, но силы духа не утратил и, перевернувшись, навалился на навь всем своим немалым весом. – …а губы коснулись губ… …клацнули клыки… – И она со всей страстью юного тела откликнулась на его поцелуй. Нежить заскулила, но делать было нечего. – В ее животе разгорался пламень любви… …навь ерзала, не смея прервать поцелуй, и одновременно попискивала, аккурат как трактирная девка, зажатая в уголке нетрезвым клиентом. – …снедая всю ее… Некромант старался, видимо, осознав, от чего будет зависеть и его жизнь, и здоровье… – Он же, не способный справиться с собой, сорвал с нее одежды… …лохмотья платья полетели на пол, обнажая угловатое, жилистое тело нави, и гривку темных волосков, что пробилась вдоль хребта, и черничную прелесть трупных пятен, и швы, оставленные бальзамировщиком. – …и опрокинул на пол! Красавицы слушали Эржбету, затаив дыхание. Нежить, и без того лежавшая на полу, уже и не скулила, но лишь мелко судорожно подергивала когтистою ногой. – Он же снял с себя рубаху, обнажив мускулистый торс… …торс уже был изрядно расцарапан, но на нежить впечатление произвел. Она даже замерла, вперив в некроманта немигающий взгляд черных глаз. – …орудие его мужественности грозно вздымалось! – меж тем продолжила Эржбета. Некромант покосился на клинок, зажатый в кулаке и, отбросив, покраснел. – …готовое погрузиться в трепетные глубины невинного девичьего тела… Навь, видимо, тоже вспомнила, что умерла девственницей, хрюкнула и торопливо сжала колени. Себастьян от души и ей посочувствовал: все-таки с приличной нежитью так не поступают. – Их захлестнула волна безудержной страсти… – Эржбета сделала паузу, позволяя слушательницам самим вообразить эту самую волну. …навь вяло отбивалась, отползая к саркофагу, некромант наступал, потрясая орудием своей мужественности, которое вздымалось, может, и не грозно, но на нежить производило самое ужасающее впечатление. Она уперлась спиной в стенку и обреченно закрыла глаза, признавая поражение. Куда бедной нежити против волны страсти? – …и не отпускала до самого рассвета. Некромант только крякнул, прикинув, что до этого самого рассвета осталось часов пять-шесть. На лице его появилось выражение обреченное, но решительное. – Их тела сплелись друг с другом… вновь и вновь его меч пронзал трепещущую плоть, исторгая из горла сладострастные стоны… Себастьян прикусил мизинец, сдерживая тот самый стон, правда, отнюдь не сладострастный. Пауза затягивалась… – Как мило! – наконец, произнесла Лизанька. – Так… откровенно… и эмоционально! – Чувственно! – поддержала ее Габрисия, смахивая слезинку. – А… а что было дальше? – Когда наступил рассвет, – Эржбета без сил опустилась на софу, – он понял, что не сможет без нее жить… …обессиленный некромант растянулся на полу, вперившись пустым взглядом в потолок. И нежить доверчиво свернулась клубочком под его рукой. – Он забрал ее… …подумав, что с его-то профессией навь в паре иметь где-то даже выгодно… – …и предложил ей свое имя… …а заодно и долю в грядущих делах. – И еще поместье… он оказался древнего рода… и князем… Князь-некромант? И не простой, а бродячий? Хотя… если есть князь-актор, то почему бы и некроманту не случится? – Конечно, его родственники были против… …в чем-то их Себастьян понимал. Нежить же, тихонько хмыкнув, вытащила из сумки будущего супруга записную книжицу, точь-в-точь, как у Эржбеты, и принялась что-то писать. Похоже, родственников у князя-некроманта имелось в изобилии, а потому голод нави не грозил. – Особенно матушка… но она потом передумает и благословит их… Выразительно фыркнув, навь обвела очередное имя кружочком, надо полагать, решила опередить этот сюжетный поворот. И верно, от материнского благословения и упокоиться можно. А загробная жизнь нави пришлась очень даже по вкусу… – Я назову книгу "Полуночные объятия", – доверительно произнесла Эржбета, поглаживая кожаную обложку. И ее поспешили заверить, что название – ну очень удачное… Некромант промолчал, только будущую жену за острым ухом поскреб. И она блаженно зажмурилась… в конце концов, и нежити ничто человеческое не чуждо.