Иногда мне кажется, что некоторые люди вообще не понимают человеческого языка. Им бесполезно говорить, что ты не хочешь и не будешь делать что-то. Они просто развалятся напротив тебя в твоем же кресле, закинут ногу на ногу, может быть, закурят и спросят: «Ну и сколько вы хотите за это?»
Деньги – отличная вещь, но многих они портят. Нет ничего хуже, чем решить, что можно купить абсолютно все. Это соблазнительный, но весьма опасный миф: однажды можно узнать, что именно то, что тебе действительно нужно, вообще не продается. Даже за очень большие деньги. Иногда владельцев этих самых больших денег такое положение вещей не устраивает.
Я знаю кое-кого, кто считает, что в наше время иметь принципы – это непозволительная роскошь. Но я уверен, что у любого человека должно быть право сказать «нет», если ему противно что-то делать. И даже без «извините».
Я не ем соевый творог.
Я не слушаю Диму Билана.
Я не поднимаю мертвых.
И что, я обязан за это извиняться? Не думаю.
Увы, некоторым мое «нет» почему-то не кажется убедительным. Именно поэтому я беру клиентов только по рекомендации, но даже это не всегда помогает. Далеко не все люди способны хорошенько подумать перед тем, как дать кому-то номер моего телефона.
Был канун Нового года. Все супермаркеты украсили снежинками, мишурой и разноцветными лампочками, а на каждом сколько-нибудь значительном перекрестке узбеки в куртках-дутиках торговали петардами и фейерверками. В город привезли елки, и теперь тротуары возле станций метро были усыпаны хвоей. В магазинах появились елочные игрушки, картонки с конфетами и баллончики с искусственным инеем по сорок рублей штука. Им оказалось очень удобно рисовать на стеклах пентаграммы.
Человек, сидевший напротив меня, был очень, очень напуган. Видимо, именно это и заставляло его быть таким наглым. Даже более наглым, чем я.
Возможно, дело было еще и в том, что он был воплощением зла.
Заметьте, я думал так вовсе не потому, что он положил ноги в черных замшевых кроссовках на мой любимый письменный стол, который обошелся мне почти в штуку баксов.
– Я надеюсь, Кирилл Алексеевич, мы все же договоримся, – мурлыкнул он, широко улыбнувшись.
– Повторяю еще раз, для тупых: я не поднимаю мертвых, – отозвался я. – И, кроме того, я не работаю на нежить.
– Не стоит оскорблять своего будущего работодателя. – Мой собеседник покачал головой. – Вы же знаете, мы не любим, когда нас так называют…
– Я не люблю белый шоколад, – сказал я. – И знаете что?
– Что? – нахмурился он, озадаченный.
– Я его не покупаю, – ответил я. – И все довольны. Дверь вон там.
Всем хотя бы раз в жизни попадался человек, не понимающий намеков. Это может быть кто угодно – сосед по лестничной клетке, регулярно пытающийся одолжить у вас полтинник на опохмел, или коллега, привыкший спихивать на вас всю грязную работу. Как правило, это очень самоуверенные типы, воспитанные в твердом убеждении, что мир и населяющие его люди существуют только для их удовольствия. В их характере ничего не меняется, если они становятся вампирами. Разве что дури прибавляется. Видите ли, они думают, что им ничего не грозит, раз уж они мертвы.
Они ошибаются.
Вы не верите в то, что вампиры существуют? Я очень рад за вас. Это значит, что вы живете спокойной и безопасной жизнью человека, ничем их не заинтересовавшего. Мой сегодняшний гость был клыкаст, плохо воспитан и безнадежно мертв. Мне казалось, этого вполне достаточно, чтобы отказаться на него работать. Вот только сам он считал иначе.
– Кирилл, мне хотелось бы думать, что вы разумный человек, и мы сможем договориться, – мягко сказал он, не двигаясь с места.
– Одно с другим никак не связано. – Я пожал плечами. – То, что я разумный человек, вовсе не обязывает меня соглашаться на все, что мне предложат.
– Вы же понимаете, что они будут настаивать… – Он хмыкнул и покачал головой, видимо, не в силах поверить в то, что в мире еще встречаются люди, у которых есть принципы. Я имею в виду такие особенные капризы, которые никак нельзя обменять на сколь угодно большую сумму денег.
– Тут такое дело… – сказал я. – Я могу настаивать на том, чтобы меня сделали английской королевой. Но вы же понимаете, чем это кончится?
– О да! – согласился мой собеседник. – Но, похоже, вы не понимаете, чем это может кончиться.
Я не скандалист по натуре. Я хорошо отношусь к большинству людей. Я люблю собак, кошек и аквариумных рыбок. Разговариваю я почти всегда тихо и вежливо, руками не размахиваю, слюной не брызгаю – в целом меня можно назвать довольно-таки сдержанным человеком. Обычно я с большим уважением беседую со своими клиентами: в конце концов, это те самые люди, которые оплачивают мою еду, одежду и квартиру. В мире существуют всего две вещи, которые я действительно ненавижу.
Первая – вампиры.
Вторая – когда мне угрожают.
Мой собеседник был олицетворением их обеих. Можно ли винить меня в том, что я все-таки сорвался?
Жесткий воротничок-стоечка – неважная защита для тех, у кого шея – наиболее уязвимое место.
– А-авх! Гр-р! – причитал мой собеседник.
Ну хоть ноги со стола убрал – и то хлеб. Ему сейчас было очень страшно. Собственно, он и орал не столько из-за того, что ему было больно, сколько от страха. Я ведь мог и что-нибудь важное ему повредить. Правда, действительно необходимых для выживания органов у вампиров немного.
Мне известны все.
Для более старого немертвого я бы выбрал топор, а еще лучше – дробовик, заряженный картечью. Никому не говорите, но под крышкой моего рабочего стола спрятан ИЖ-81 «Ягуар» с ореховой рукояткой. Я предпочел бы облегченную Бенелли Нову или пятисотый Моссберг Крейсер, но достать такое в Москве за разумные деньги довольно трудно. Кроме того, именно это старенькое помповое ружье, купленное с рук по объявлению на каком-то форуме за двести пятьдесят долларов, пару раз уже спасало мне если не жизнь, то здоровье.
Моего нынешнего гостя особенно опасаться не стоило: он был обращен меньше года назад и к тому же не ожидал от меня подобной выходки. Я его понимал. Я – человек, а нормальные люди обычно не пытаются убить кого-то ни с того ни с сего. Нам нужна очень веская причина для того, чтобы даже просто задуматься об этом.
Кроме того, вряд ли ему приходилось часто встречаться с людьми, всегда готовыми к нападению вампира.
Ну или к нападению на вампира.
На правой руке я обычно ношу широкий кожаный браслет с серебряными клепками – для душеспасительных бесед, к предплечью левой пристегнуты ножны – в них я держу двенадцатисантиметровый обоюдоострый нож с симметричной заточкой для тех, кто остается глух к голосу разума. И еще у меня есть довольно толстая струна с серебряной оплеткой. Отличная вещь, придуманная как раз для подобных случаев.
При необходимости я мог бы порадовать моего гостя еще несколькими забавными сюрпризами. Не то чтобы я их коллекционировал, просто у меня довольно нервная работа.
– Вот теперь мы, наверное, поняли друг друга, – сказал я. – Мартынов, не приходи ко мне больше.
Он тут же заулыбался и принялся всячески демонстрировать полное свое со мной согласие. Он думал, что я собирался его убить, и был неправ. Если бы я собирался, я бы убил. Впрочем, ход его мыслей меня вполне устраивал.
Избегая резких движений, я снял струну с его шеи и уселся обратно в кресло.
При жизни Павел Мартынов был мелким бизнесменом, из тех, кто вечно экономит, зажимая сверхурочные сотрудникам, и при случае непременно кинет партнера, наемного работника или клиента, если это ему ничем не грозит. С его стороны было очень глупо пытаться убедить меня в том, что перед лицом вечности он изменился к лучшему. Это могло бы сработать, не знай я ничуть не хуже него, в какую именно сторону меняются люди, становясь немертвыми. По счастью, в детали моей личной жизни Мартынов посвящен не был.
– Еще раз увижу тебя рядом с моим домом – убью, – предупредил я, восстановив дыхание. Не люблю позволять себе злиться.
– Давай поговорим, как цивилизованные существа… – заныл Мартынов. – Это же была просто шутка.
– При обсуждении работы шутки неуместны, – отрезал я. – Считай, что у меня нет чувства юмора. Выметайся отсюда и даже мимо моей двери не ходи, если не хочешь стать окончательно мертвым. Это все, что я имею тебе сказать.
Он выбрался на лестничную клетку с таким видом, точно шел общаться с комиссией из СЭС, не имея ни соответствующих бумаг, ни крупной суммы наличными в кармане. Вообще-то я склонен жалеть людей, которым патологически не везет. Я сочувствую бездомным кошкам, героям Чарли Чаплина и иногда даже тем невезучим ребятам, которым приходится зимой раздавать у метро рекламные листовки. А вот Мартынова мне жалко не было. Может быть, он не притворялся и действительно ожидал наказания за то, что не сумел убедить меня взять этот заказ.
Может быть.
С другой стороны, вампиры частенько лгут, если их ложь может сделать вам больно или стать причиной неприятностей. Но я не стал бы ему сочувствовать, даже если бы доподлинно знал, что ему капитально влетит.
Для того чтобы жить, всякому проклятому необходимо творить зло. Людям нужно дышать, пить, есть, спать. Лишенные возможности делать это, они заболевают и умирают. Именно поэтому воздух, еда, вода и сон считаются базовыми потребностями человека. У вампира базовая потребность только одна.
Зло.
В сочувствии они не нуждаются. Тем более – в моем сочувствии. Я предпочитал приберечь его для других случаев.
Понаблюдав за тем, как Мартынов садится в машину, я переключился на изображение с камеры на воротах и убедился, что он действительно уехал. И только потом позволил себе расслабиться и включить кофеварку. Нет, у меня нет паранойи, но всегда приятно точно знать, где находится тот, от кого ты ждешь подлости. Я не думал, что Мартынов может попытаться меня убить, но вот покалечить – запросто. Для того чтобы поднять покойника, обе руки мне не нужны. И ноги тоже, по большому счету.
Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть и пролить кофе на рубашку. Вот черт! Только пятна на груди мне для полного счастья и не хватало! Минут через пятнадцать нужно было выезжать к клиенту, поэтому я просто не успевал забежать домой, чтобы переодеться. Пора бы приучиться держать в офисе запасной комплект одежды на всякий случай. Впрочем, пятно от кофе – это еще куда ни шло. В прошлый раз это была кровь.
Предполагается, что красное на красном не должно слишком бросаться в глаза, но кровавое пятно даже на бордовой джинсе выглядит как кровавое пятно. Хорошо еще, что тогда у меня в запасе оказалось немного свободного времени и я успел быстренько замыть пятно в туалете. Рубашку даже не пришлось отдавать в химчистку.
Интересно, пройдет ли тот же номер с кофе?
Телефон зазвонил снова, я поставил кружку на стол и взял трубку. Звонила Лиза Островская, и это, кроме всего прочего, значило, что все мои планы прямо сейчас рисковали накрыться известным предметом.
– Кир, у нас «Курская», – коротко сказала она. – И это срочно!
Конечно, глупо записывать в ежедневник что-то вроде «17.00-17.30, понедельник. Упокоить зомби на „Китай-городе“», но если я перестану планировать свою рабочую неделю и четко придерживаться составленных планов, то просто утону в трупах. Так всегда бывает, если ты соглашаешься делать что-то бесплатно. Сначала тебе говорят, что неплохо бы заниматься этим хотя бы по воскресеньям, а потом в пятницу у них возникает проблема, которую нужно решить срочно, и никто, кроме тебя, с этим не справится. И ты даже не успеваешь заметить, как твое волонтерство начинает пожирать кучу времени.
Нет, я до сих пор считаю, что делаю нужное дело. Я никогда не отказываюсь приехать, чтобы уложить зомби. В конце концов, каждый человек достоин смерти, и просто нечестно эксплуатировать несчастного покойника только потому, что у тебя есть такая возможность. Но я не могу заниматься благотворительностью двадцать четыре часа в сутки. Иногда мне нужно есть, спать, работать за деньги и ходить в кино.
– Я не могу сейчас, – сказал я. – Позвони кому-нибудь еще.
– «Кому-нибудь еще»?! – возмутилась Лиза. – Ни Марька, ни Макс сейчас не могут уйти с работы, Ларисы нет в городе, а Рашид в запое после субботней вылазки.
– У меня встреча с клиентом через час, – возразил я. – Я не могу ее отменить.
– Попроси его подождать, – предложила Лиза. – Блин, сейчас упустим, потом еще два месяца будем лапу сосать! Да кому я объясняю? Это ж «Курская»!
У человека, которому принадлежали нищие с «Курской», было на нас чутье. За весь прошедший год нам удалось выцарапать у него всего шесть тел – примерно столько же, сколько я укладывал еженедельно на «Комсомольской».
Вероятно, это было связано с тем, что на площади трех вокзалов не пытался делать бизнес только ленивый. Выколачиванием денег из прохожих здесь были заняты все: бабки с пирожками, цыгане с детьми, торговцы с китайскими шмотками, карманники с быстрыми и лживыми глазами, милиционеры с рациями и почти не говорящие по-русски таксисты.
И мертвые.
Эти обычно стояли у стен или сидели прямо на асфальте. Некоторые – с протянутой рукой. Некоторые – с шапкой или полиэтиленовым пакетом. Некоторые – с картонной табличкой «Памагите умирла… (нужное вписать)». Практически у всех были хорошо заметны типичные признаки начинающегося разложения, но какой нормальный человек будет разглядывать попрошайку? Большинство людей обычно хватает на то, чтобы кинуть горсть монеток в раззявленный у ног вонючего бомжа пакет, сунуть купюрку в раскрытую сумку бледной побирушки с ребенком, – и чувствовать себя праведником. Очень немногие удостаивают обитателя городского дна повторного взгляда.
Рано или поздно каждый такой любопытный прибивается к нам.
Согласно российскому законодательству, каждый человек после смерти имеет право на достойное отношение к своему телу и гарантированное погребение с учетом волеизъявления покойного. Исходя из этого, можно считать, что поднятие мертвых в целях использования их труда не только неэтично, но и незаконно, несмотря на то что это впрямую нигде не оговорено.
Незаконно, но очень выгодно.
Зомби не спят, не мерзнут, им не нужна водка и еда, они физически не способны подвести или предать того, кому принадлежат. Мертвые честны и послушны, они – идеальные исполнители воли того, кто поднял их. И не имеет значения, каким человек был при жизни. Вегетарианец будет заживо жрать орущего благим матом должника своего хозяина, мальчик-мажор встанет у ларька и примется бормотать «братец, помоги копеечкой здоровье поправить», а бывшая бизнесвумен, натянув на себя жуткие тряпки, отправится побираться по метровагонам.
Каждому из них приказ хозяина с успехом заменяет божью волю.
На «Комсомольской», которую Лиза полгода назад повесила на меня, с достаточной регулярностью появлялись мертвые, принадлежащие самым разным «лицам, занимающимся противоправной деятельностью». И лица эти никогда не упускали возможность подгадить конкурентам, что здорово облегчало мне зачистку вверенной территории.
У «Курской» хозяин был один.
И практически каждый из нашей группы мог предъявить ему довольно длинный счет.
– Я жду тебя у выхода с кольцевой, подъезжай, – добавила Лиза и повесила трубку.
Я с тоской посмотрел на стоявшую на столе чашку, настучал клиентке эсэмэску с извинением и просьбой перенести встречу, накинул куртку и поехал на Курскую.
Есть вещи, которые приходится делать даже тогда, когда не хочется. Просто потому, что никто не сделает их за тебя.
Здесь для меня всегда пахло мертвечиной.
Иногда слабенько. Иногда, как сейчас, совершенно невыносимо. Это не столько запах, который можно учуять носом, сколько ощущение. Оно возникает, когда ты, шестилетний, неожиданно проваливаешься в глубокую влажную яму, прикрытую опавшими листьями. Оно сродни тому чувству, которое испытываешь, взяв в руки изъеденный червями гриб-переросток, каким-то образом затесавшийся в компанию крепеньких боровичков в твоей корзине. Его отголоски начинают звучать в тебе, когда ты опаздываешь домой вечером и бежишь по эскалатору, понимая уже, что никак не успеть вовремя и непременно будет скандал.
Страх.
Смерть.
Неизбежность.
Невозможность что-либо изменить.
Лиза топталась у выхода из метро и время от времени поглядывала на экран мобильника: трогательный беспокойный ребенок с тонкими запястьями, растрепанными темными кудряшками, в красной лыжной шапочке и куртке-дутике. Я помахал ей комком розового меха (слоненок? обезьянка? фиг разберешь!), прихваченным с лотка по дороге. Пучок квелых роз говорил бы о якобы предстоящем мне свидании куда более явно, чем глупенькая мягкая игрушка, но тратиться на букет, который потом все равно придется выбросить, поскольку он жутко мешает работать, я считал неправильным.
Кроме того, я терпеть не могу срезанные цветы.
Мне и так слишком часто приходится иметь дело с покойниками.
– Извини, любимая, что опоздал, на Озерной пробка, – скороговоркой пробормотал я. Достаточно громко для того, чтобы мои оправдания могли услышать все заинтересованные в этом лица.
– Я знала, что ты меня выручишь! – прошептала Лиза, обнимая меня и чмокая в ухо.
– Это-то и плохо, – тихонько вздохнул я. – Неужели совесть тебя совсем не мучает?
– Ну и где логика? – спросила Лиза. – Опоздал ты, а совесть почему-то должна мучить меня.
– Имей в виду, мне ужасно плохо, – серьезно сказал я. – Ты вынудила меня перенести встречу с клиентом, который, между прочим, хотел дать много денег. Я не успел допить кофе и к тому же остался без обеда.
– Это дело поправимое, – легкомысленно отозвалась Лиза.
– Хочешь сказать, что поведешь меня пожрать? – удивился я.
Это что-то новенькое.
– Хочу сказать, что минут через пятнадцать, если мы поторопимся, ты уже успеешь потерять аппетит, – сказала Лиза.
– Да ладно! – Я пренебрежительно фыркнул. – Для того чтобы я отказался перекусить за чужой счет, нужно что-то пострашнее одного несчастного зомби.
– Зараза ты самоуверенная! – улыбнулась Лиза. – Иногда мне кажется, что тебя вообще ничем не проймешь.
Я мог бы покачать головой и сказать, что она глубоко ошибается: на самом деле я хрупкое и ранимое существо. Нестабильная самооценка – хроническая болячка, здорово мешающая мне жить. Действительно эффективно работать и выдавать приемлемого качества результаты я способен только тогда, когда твердо верю в то, что я – лучший в своем деле и все мне по плечу. Стоит мне почувствовать себя неудачником – и можно сразу прощаться и ехать домой, поскольку толку от меня ближайшую пару дней точно не будет.
Но вряд ли от того, что Лиза узнала бы об этом, было много пользы.
– Ты меня сюда потрепаться вызвала или все-таки покажешь клиента? – спросил я вместо этого. – И еще – обед за тобой.
– Вымогатель! – отозвалась Лиза.
– Ну с паршивой овцы – хоть шерсти клок, – сказал я.
– Я бы попросила! – возмутилась она. – Ладно, вон он.
Я проследил за ее взглядом.