История первая
РАСПЯТЫЙ
Мальчишка торопился и нервничал. Это было видно по его напряженной спине, по тому, как он шмыгает носом, то и дело оборачивается, с затаенным страхом проверяя, не передумал ли я.
– Наверное, бедняга живет среди жестоких людей, – с печалью произнес Проповедник и уточнил: – Ребенок ждет, что ты рассмеешься ему в лицо и обманешь. А может, еще и тумака отвесишь, чтобы не был наивным и не верил обещаниям таких проходимцев, как ты.
Я ничего ему не ответил. В первую очередь для того, чтобы не волновать моего проводника. Он и так испуган тем, что рядом с ним страж.
На границе между Бробергером и Чергием, где дремучие леса соседствуют с Хрустальными горами, а в долинах ютятся забытые богом хутора, таких, как я, не пускают на порог. Здесь считается, что людей, способных общаться с невидимыми собеседниками, коснулось дыхание зла. Короче, Братство тут любят примерно так же, как пастухи волков, которые режут бесценных овец.
– А вдруг он тебе наврал? – пришло в голову Проповеднику, и он даже остановился, потрясенный такой мыслью.
– Не похоже, – сказал я и продолжил для недоуменно обернувшегося мальчишки: – Не похоже, что близко от деревни. Мы далеко ушли.
– Недалече осталось, господин. Во-он на том склоне он лежит.
Сын лесоруба, облаченный в рваные портки и длинную льняную рубаху, показал на поросший грабами холм.
Ребенку было около одиннадцати лет. Худое, загоревшее за лето лицо, выцветшие на солнце волосы, облупившийся нос, конопушки, яркие, немного настороженные, но смышленые глаза.
– Хорошо. Веди дальше. Если не соврал, получишь свой грош.
Он торопливо кивнул, радуясь, что я не передумал, и поспешил вперед. По широкой, вытоптанной коровами тропе, через большой скошенный луг, к быстрому извилистому ручью. Через него проложили дорожку – цепочку притопленных камешков, по которым мой провожатый ловко, ни на мгновение не останавливаясь, перескочил на противоположный берег. Остановился, дожидаясь меня, да еще и предупредил:
– Осторожнее, господин! Вон тот, пегий, шатается малость.
– Экий заботливый отрок. – Проповедник, хоть и не мог намокнуть, по старой привычке подобрал рясу и перешел ручей вброд, не потревожив воды. – Если честно, Людвиг, ты давно уже должен был ехать с дилижансом дальше, а не идти на поводу у своего любопытства. Мало ли кто что придумал. Теперь следующего ждать месяц.
Здесь он прав. В такую дыру кареты заезжают не часто. Но я не боялся задержек. Как только все решу – пойду напрямик, через предгорья. Там вполне хорошая дорога, она приведет меня к Вилочкам, где легко можно купить лошадь, чтобы продолжить путешествие.
– Я уже предвкушаю прогулку по глухомани, – между тем продолжал мой спутник. – Жизнь тебя ничему не учит. В последние два раза, когда ты оказывался в диких местах, столкнулся с визаганом, призрачными монахами и целой стаей голодных старг. Даже не знаю, кто из них был хуже.
Стража, как и оборотня-ругару, кормят ноги. Проповедник шляется со мной уже который год, но до сих пор не может привыкнуть к тому, что чаще всего мы оказываемся вот в такой вот дыре, на очередной дороге, далеко от больших городов.
Я поправил лямки рюкзака, впивающиеся в плечи, поморщился, когда левое на мгновение стрельнуло слабой болью. Один ловкий цыган, прежде чем умереть, ткнул в меня кинжалом, и, если бы Мириам не привела свою знакомую старгу, я бы так быстро не поправился.
Проповедник, который после кое-каких событий не любил кровопийц, обладающих сильнейшим даром целительства, тогда задумчиво сказал:
– Теперь я понимаю, почему церковь не истребила этих иных существ. Хорошо иметь при себе послушного вампира, способного вылечить чирей. То что нужно каждому уважающему себя клирику. Да и некоторым князькам тоже не помешает. Корми раз в месяц каким-нибудь еретиком или преступником и ходи без всякой срамной прогансунской болезни. Очень удобно.
Я перебрался через ручей, и мы стали взбираться на холм по тропе, сильно засыпанной опавшей листвой. Снизу подъем казался не таким уж и крутым, но холм возомнил себя чуть ли не Монте-Розой – самой высокой вершиной Хрустальных гор. Отвесный склон, да к тому же еще и довольно скользкий, стал настоящим испытанием, и я старался беречь дыхание, слушая, как кровь стучит в ушах.
Проповедник посмеивался и скакал вокруг меня едва ли не вприсядку. Это была его маленькая месть за то, что я не внял его слезным мольбам и вылез из дилижанса, услышав разговор местных мальчишек.
Сын лесоруба привел меня на каменистую площадку, с трех сторон окруженную старыми грабами. Отсюда открывался довольно неплохой вид на долину, лежащую в двух сотнях ярдов под нами, на ручей – голубой лентой вливающийся в широкий пруд, с другого края оканчивающийся самодельной плотиной, на которой сейчас удили рыбу мальчишки. На яблоневые сады, серо-желтые деревенские крыши и похожую на колокольчик маковку церкви.
На поляне нас ожидало Пугало, которое пропадало где-то целую неделю и наконец соизволило показаться на глаза. За время отсутствия оно нисколько не изменилось – все такое же угрюмое и несимпатичное, как и прежде. Старый, истрепанный военный мундир, одутловатая голова-мешок со злобными глазками и зловещей ухмылочкой, порядком поизносившаяся соломенная шляпа, ну и серп конечно же. В общем, темный одушевленный, который мог бы испугать своим внешним видом до почечных колик всех, кто бы его увидел. По счастью, обычные люди избавлены от лицезрения этой сущности, а я уже давно привык к своему спутнику.
Пугало с интересом посмотрело на ребенка и с некоторой долей задумчивости проверило остроту серпа большим пальцем левой руки. Затем покосилось на меня и сделало вид, что любуется окрестностями.
– Людвиг, а мальчишка-то не соврал. – Голос Проповедника в кои-то веки звучал без всякого ехидства.
– Господин, это здесь. – Мой провожатый показывал на то, что находилось рядом с узловатыми древесными корнями.
Скелет. Точнее, отдельные кости. Они были старыми и лежали здесь не год и не два. Череп торчал в выемке между корней, сильно засыпанный осенними листьями, и я видел лишь желтый краешек носовой кости и глазницу. Ребра растащены, часть разгрызена – лесные жители нашли себе хороший обед и ужин. Берцовая кость коричневой палкой торчала под углом из земли, бедренная обнаружилась у меня прямо под ногами, шагах в восьми от черепа. Плечевая была сломана пополам, опять же чьими-то зубами.
– Тут, – на всякий случай сказал мальчишка, внимательно следя за выражением моего лица.
– Я вижу мертвого. Таких костей много в лесах, на полях и в придорожных канавах. Они не делают мертвеца стражем, – проронил Проповедник и скривился, когда Пугало заглянуло мне через плечо. – А вот и наш падальщик подошел.
Одушевленный, как это бывало и раньше, слова старого пеликана пропустил мимо ушей, провел костлявой рукой над коричнево-желтым ковром листвы, ткнул в него длинным пальцем.
– Ты уверен, что мертвый был стражем, малец? – спросил я.
– Да, господин. Так старшие мальчишки говорили. Кинжал у него точно видели.
– Его забрали?
– Нет, господин. Кто же кинжал стража трогать будет, если он проклят и приносит несчастья? Сапоги взяли и… другое, а кинжал где-то здесь валяется.
– Деревня мародеров, – буркнул Проповедник. – Хорошо, что они верят во все эти приметы с кинжалами. Иначе бы как пить дать сперли и его.
Я подошел к тому месту, где крутилось Пугало, начал разрывать листву, отложив в сторону несколько спинных позвонков. Когда из земли появилась тазовая кость, я нашел то, что искал, – кинжал в очень простых кожаных ножнах с двумя заклепками и медной бляхой там, где они должны были крепиться к поясу.
Я узнал их сразу, даже не очистив грязь.
Эти ножны я купил в Лисецке много лет назад, когда меня еще учила Мириам.
Я сел на корень, рядом с Пугалом. Мальчишка переминался с ноги на ногу, и я протянул ему обещанное – золотую монету, огромную ценность для этих мест. Он, все еще не веря в то, что я сдержал слово, попробовал ее на зуб.
– Получишь еще одну такую. Прямо сейчас. Если ответишь на мои вопросы.
Его глаза стали круглыми. Он явно решил, что все стражи сумасшедшие.
– Конечно, добрый господин.
– Когда ты нашел кости?
– Старший брат нашел, не я. Я еще маленьким был.
– Страж приходил в вашу деревню?
– Нет. Он с гор шел. – Мальчик махнул рукой за холм. – С перевала Горрграт, наверное.
– Что говорили о том, как он умер?
– Человек давно лежал, уже нельзя было понять. Одни болтали, что у него здесь была рана, а другие, что здесь. – Он ткнул себя в грудь, затем в живот и поспешно сдул воображаемую болячку с руки в лес, чтобы она не пристала к нему.
– Почему же кости до сих пор брошены так? Не похороненными?
Мальчишке не понравился мой вопрос, было видно, что отвечать не хочет, но золотой грош был гораздо важнее.
– Так ведь он стра… – Он осекся. – Отец Гженек запретил. Сказал, что…
– Говори. Не бойся.
– Уши надерете, – шмыгнул носом тот.
– Не надеру.
Он подумал и выпалил:
– Сказал, что мерзкой твари не место лежать в святой земле, рядом с селянами. Гнить ему под небом, кормить воронье. И ходить сюда запретил, чтобы проклятие не подцепить.
– И не ходят?
– Только самые смелые.
Смелым, надо полагать, был он. Я дал ему еще одну монету, предпоследнюю из тех, что у меня оставались при себе, и отпустил. Мальчишка юркнул ловким горностаем, побежал вниз, довольный и счастливый.
– Мне стыдно, что есть такие священники, – проронил Проповедник.
– Здесь никогда не любили стражей, – ответил я, все еще держа кинжал в руках.
– Ты знал беднягу? По лицу вижу – знал.
Я дернул плечом, показывая ему, чтобы помолчал. Его трескотня сейчас совершенно не к месту. Посмотрел на краешек черепа, торчащий из-под листвы, и сказал:
– Ну, здравствуй, Ганс. Наконец-то я нашел тебя.
В последний раз я видел друга в Арденау, после того как старейшины предупредили его, что больше не станут терпеть неповиновение. Но Ганс плевать хотел на их предупреждения.
– В мире полно темных душ, дружище. По счастью, я не завишу от наших кислых политиканов и делаю то, что считаю нужным. Передавай привет Гертруде, – сказал он и умчался по пыльной дороге.
Он не вернулся через год. О нем ничего не было слышно и через два. Никто из наших не встречался с ним. Я и Львенок исследовали множество дорог, побывали в десятках мест, смогли проследить его путь до Фирвальдена, но так и не нашли ответа на вопрос – куда пропал Ганс?
Гертруда и Кристина, Иосиф, Шуко и Рози – многие из нас искали его. Все оказалось бесполезно.
– Мир велик. И опасен, Людвиг, – как-то сказал мне Иосиф, сидя на песчаном, окрашенном кровью прошедшего сражения речном берегу. – Стражи пропадали и прежде. И будут пропадать. Ничего удивительного. Наша работа слишком опасна. Смирись с тем, что случилось с твоим другом. Двигайся дальше.
Но меня не оставляла надежда, что он все-таки жив. Чудеса порой случаются. Иногда стражи исчезали и на более длительное время, а затем вновь появлялись в Арденау, рассказывая о далеких странах и своих приключениях.
Но на этот раз чуда так и не произошло.
Старина Ганс, мой самый лучший друг, тот, с кем во время обучения в школе мы были не разлей вода, нашел свое пристанище на холме, среди старых молчаливых деревьев, поблизости от людей, которые оставили его кости на милость дождя и ветра.
В деревне, как видно, уже знали, где я был и что нашел. Женщины отворачивались и уходили в дом, мужчины – большие и кряжистые, как медведи, сжимали кулаки и провожали взглядами. Никто ничего не спрашивал, никто не преграждал дорогу, но даже Проповедник сказал:
– Как бы не было грозы. Два пистолета тебя не спасут.
– Я уйду прежде, чем они наберутся смелости, – ответил я.
Дом я нашел без труда – он был самым большим и богатым на улице. Краснолицый мужик лет пятидесяти уже ждал меня на крыльце вместе с двумя сыновьями. Эти были точно такими же, как он, – широкоплечими и настороженными.
У того, что помладше, в глазах прятался страх, но он старался держаться решительно и, если я замыслил худое, не дать отца в обиду.
– Ты – староста?
Человек пожевал губами, неохотно выдавил:
– Ну?
– Мне нужна лопата.
Пугало, предвкушавшее славную драку, услышав мои слова, раздраженно пнуло подвернувшуюся под ноги свинью, и та с душераздирающим визгом понеслась по улице.
– Принеси, – сказал хозяин младшему сыну. – Там, в сарае. Быстрее.
В тяжелой тишине прошло несколько минут. Вернувшийся парень отдал мне лопату, избегая смотреть в глаза, сделал шаг назад.
– Ты ведь не хочешь, чтобы я пришел в твою деревню снова?
Староста отвел глаза, с упрямством произнеся:
– У нас нет темных душ. Тебе нечего здесь делать.
– Но я вернусь, если кто-нибудь тронет могилу. И в следующий раз так просто никто не откупится.
Ответа дожидаться не стал. Пошел прочь по улице, обратно к холму.
Меня все так же провожали взглядами, но не лезли. Лишь когда я проходил мимо церкви, безумный священник с неухоженной бородой и вытаращенными глазами наскочил на меня с крестом:
– Отправляйся в ад, исчадие тьмы!
Он брызгал слюной, махал руками и не желал пропустить меня. Я не любил таких людей – их необразованность, помноженная на религиозное рвение, рождает страх. И этим страхом они заражают всех вокруг, точно блохи, разносящие чуму.
– Пошел вон! – с холодной яростью сказал я ему.
– Слугу божьего гонят! – заверещал тот и замахнулся на меня крестом.
Я выставил вперед черенок, защищая голову, и клирик ударил по нему с такой силой, что не удержался на ногах и упал на землю. Когда я уходил из деревни – он что-то выл у меня за спиной и грозил карами своим прихожанам за то, что они не желают стать орудием божьего гнева.
Обратная дорога на холм показалась длиннее, чем в прошлый раз. Не отдохнув, я начал рыть могилу под деревьями, сперва разбросав в стороны осенние листья. Проповедник пришел, когда я уже выкопал яму глубиной по колено.
– Они сюда не идут, – сообщил он мне. – Решили не связываться.
– Хорошо. – Я продолжал работать.
– Но Пугало… – Он не стал продолжать.
– Что Пугало?
– Оно крутится вокруг церкви и не расстается с серпом.
– Оно никогда с ним не расстается.
– Людвиг, ты знаешь, о чем я!
– Знаю. И чего ты от меня хочешь, тоже знаю.
– Ты что, не собираешься его остановить?
Я посмотрел на него долгим взглядом.
– Да перестань! – всплеснул он руками. – Даже такой человек, как этот святоша, не заслуживает смерти!
– У меня такое чувство, что ее заслуживает каждый из нас, – возразил я ему.
– А если оно его убьет?
– Даже Пугало должно есть.
– Послушай меня, старого дурака! – взмолился тот. – Сейчас ты зол на то, что он запретил хоронить твоего друга. Но люди темны и невежественны. Не делай того, о чем потом будешь жалеть!
Я выругался сквозь зубы, отбросил лопату в сторону и начал спускаться. Пугало я встретил на середине пути. Оно, задрав голову, наблюдало за тем, как с дерева срываются желтые листья. Его серп блестел, и на нем не было ни капли крови.
– Ложная тревога, – сказал я Проповеднику.
Пугало посмотрело на нас, как на придурков. Мол, нашли причину для беспокойства.
– Ну проверить-то стоило, – промямлил старый пеликан, увидел мое злое лицо и замолчал.
Я закончил рыть могилу, когда наступил полдень. Последний этап работы оказался самым сложным – внизу были древесные корни, пришлось постараться, чтобы глубина ямы доходила мне до бедра.
С находкой костей помогало Пугало. Те, что скрывались в листве и я не мог видеть, оно обнаруживало без труда – тыкало пальцем в нужном направлении. Когда останки Ганса оказались в могиле, я засыпал их землей, вытащил из ножен свой кинжал, срубил ближайшее тонкое деревцо и из двух палок соорудил неказистый могильный крест.
– Он был хорошим человеком и стражем, – торжественно произнес Проповедник.
– Ты его не знал, как же можешь это утверждать? – удивился я.
– Ну… о мертвых обычно так говорят, – смутился он. – Гм… Лучше я произнесу молитву.
Он прочитал заупокойную, и я подумал, что в последнее время мой спутник уже не в первый раз так провожает стража.
Я посидел еще немного, не желая спешить и вспоминая, как во время Лисецкого бунта мы вылавливали в беснующемся городе тварей. Как Ганс подрался с Шуко из-за Рози, еще когда мы учились. Как мы сдавали свой последний экзамен на кладбище и как потом старейшины вручали нам наши кинжалы.
Я завернул его клинок в тряпицу, убрал на самое дно рюкзака. Когда окажусь в цивилизованных краях – сдам его на уничтожение.
Проповедник тихонько кашлянул, отвлекая меня от тяжелых мыслей.
– Пора выходить. Путь к Вилочкам не близкий. Чем раньше мы отправимся, тем быстрее сядем в дилижанс.
– Я не иду в Вилочки.
– Как это? – удивился он. – Ведь это ближайший город. Постой! О нет. Я знаю такой взгляд! Ты что задумал?!
– Мой друг умер, Проповедник. И я намереваюсь узнать, почему это произошло.
Пугало покрутило пальцем у виска, и старикан поддакнул:
– В кои-то веки я с ним согласен. Ганс умер много лет назад, и найти хоть какие-то следы невозможно. Кости не могут говорить.
– Если я отступлю, то буду думать об этом постоянно и в итоге все равно вернусь сюда. Лучше все сделать сразу.
– И куда мы пойдем?
– Мальчишка сказал, что Ганс пришел с гор.
Проповедник издал звук, словно пускал ветры:
– А мой отец говорил, что ангелы создали пиво. Но это не значит, что ему стоило верить. Особенно когда он напивался.
– Раньше ты никогда не говорил о своей семье.
– А нечего здесь говорить! Ты не думаешь, что мальчишка врет? Что твоего Ганса убили, к примеру, деревенские?
– Будь это так – они спрятали бы тело получше. И уж точно каждый ребенок не знал бы об этом и не болтал перед приезжими.
Пугало кивнуло, соглашаясь с моими словами.
– Могло бы и поддержать! – возмутился старый пеликан. Он жутко не хотел лезть в горы и желал убраться из глухомани как можно скорее. – Ты ничего там не найдешь, кроме приключений на свою шею. А! Делай что хочешь. А я иду в деревню. Мне надоело годами ходить за тобой!
И он ушел.
– Вернется, – сказал я Пугалу, которое, привстав на цыпочки, провожало взглядом сутулую спину Проповедника. – Подобное уже случалось несколько раз. Ну а ты? Остаешься или идешь со мной?
Одушевленный первым побрел по тропе, уводящей в лес, и я, подхватив рюкзак и арбалет, последовал за ним.
Хрустальные горы не такие протяженные, как те, что стоят вдоль Кантонских земель, но зато самые высокие. Зуб Холода и Монте-Роза – две вершины, подпирающие небо. О них многие слышали, но редко кто видел, поскольку пики находятся в нелюдимых местах, далеко от основных трактов. Из Бробергера в Чергий предпочитают добираться двумя низкими перевалами, по дорогам, которые приказал проложить еще император Константин. Здесь, на севере, единственный проходимый путь в Чергий – через перевал Горрграт, расположенный на западном плече Монте-Розы, на большой высоте, и преодолеть его можно только с середины лета, когда сходит снег.
Тот, кто идет туда, зависит от капризов погоды, и не каждый готов поставить на кон свою жизнь, чтобы перебраться через горы, когда в неделе пути отсюда есть куда более безопасная и торная дорога.
До основного горного хребта есть лишь одна тропа – она ведет к монастырю каликвецев, построенному среди снежных вершин. Зачем туда ходил Ганс? Шел ли он с перевала? Или не смог преодолеть его и решил поискать более легкий путь, вернувшись обратно?
У меня не было ответов.
С тех пор как я оставил деревню, прошло четыре дня. Сначала мой путь пролегал вдоль холмов, незаметно превратившихся в невысокие, поросшие ельником горы. И чем дальше я уходил на восток, тем выше они становились. Лес, взбиравшийся на них, оставлял открытыми вершины, похожие на тонзуру монаха. Могучие ели останавливались на невидимой черте, уступая место высокогорным лугам – зеленым проплешинам на телах каменных гигантов.
Широкие долины, залитые пока еще теплым осенним солнцем, незаметно сжимались под натиском надвигающихся друг на друга гор до тех пор, пока не превратились в ущелье с отвесными склонами. На дне его неслась ненасытная река, неистово скачущая по перекатам. Ее грохот не смолкал ни на секунду, и я так привык к нему, что перестал замечать. Бирюзовая ледниковая вода была обжигающе-холодной.
Небо сузилось до маленького ярко-голубого лоскута, солнце появлялось на недолгие часы, затем ущелье погружалось в густую тень, незаметно переходящую в сумерки. Я останавливался на ночевку заранее, до темноты, стараясь найти удобное место не слишком далеко от реки. Котелка у меня не было, так что воду нагреть я не мог, зато собирал достаточно хвороста, чтобы его хватало до утра. У огня ночью не так холодно.
Я клал рюкзак под голову, сняв с него свернутое в валик тонкое походное одеяло из овечьей шерсти. Это была необходимая вещь в осенних горах – спать на нем куда приятнее, чем на голой земле.
Несмотря на все предосторожности, порох, который я хранил в роге, отсырел после того, как я попал под сильный ливень, и оба моих пистолета стали бесполезны. Они стоили кучу денег, но я без всякого сожаления бросил их – оружие было тяжелым, а во время подъема это только помешает. Так что при мне остался лишь охотничий арбалет да восемь болтов к нему.
Он пригодился уже на следующий день. Когда я проходил через буковую рощу, то спугнул улара – упитанную, похожую на крупную курицу пеструю птицу, водившуюся в этих горах. Я снял его первым же болтом, радуясь своему везению: с наступлением осени улары иногда спускаются низко, а летом, чтобы встретить их, мне пришлось бы влезть на тысячу ярдов по отвесному камню.
Вечером я нанизал мясо на несколько прутиков, решив вопрос с едой на следующую пару дней. Как раз в это время вернулся Проповедник.
Он появился из мрака и сел напротив, совсем рядом с огнем, который не мог причинить ему никакого вреда.
– Долго тебя не было, – поприветствовал я его.
– Нам надо было отдохнуть друг от друга. Нашел что-нибудь интересное?
– Если не считать нескольких стоянок, оставшихся от охотников или пастухов, – ничего. Никаких следов Ганса.
– Но ты продолжаешь упорствовать.
– И надеяться.
– Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взора Его?[1]
– Цитата не к месту.
– Очень даже к месту. Надежды – нет. Упасть здесь как нечего делать. А горы создал Господь. Пора возвращаться, Людвиг.
Плечи Пугала затряслись – ему понравилось, как старый мошенник коверкает святое писание.
– До монастыря отсюда шесть дней пути. До Горрграта семь с половиной. Если перевал открыт – я перейду в Чергий. Если нет – пройду сколько смогу, загляну к каликвецам. Быть может, Ганса кто-нибудь из них видел.
Он раздраженно всплеснул руками:
– У тебя пустая голова! Ты не думал, что если твой друг умер от ран, то вряд ли он прошел все это расстояние до деревни? С раной он нипочем бы не преодолел такой путь. Если на него кто-то и напал, то это место мы уже миновали.
– Даже с ранениями люди могут жить долго. К тому же нельзя исключать яд. Или волшебство.
– Или он просто споткнулся и сломал шею.
– И эту вероятность тоже нельзя исключать, друг Проповедник. Быть может, он подхватил простуду и умер от соплей.
– Вы, стражи, не болеете.
– Именно об этом я и говорю. Он не мог умереть без причины. И я намереваюсь ее узнать.
– В безлюдных горах? Когда на десятки лиг вокруг никаких следов человека?
– Горы велики, но дорог в них мало. Все эти дни я шел по одной тропе. Если Ганс был на ней, рано или поздно я об этом узнаю. Или, в конце концов, спрошу у кого-нибудь.
– Святая Дева Мария! – взмолился Проповедник. – Я ведь только что сказал, что горы безлюдны!
– Ты не прав. Выше должны быть пастухи. Они спустятся с отарами в долины лишь к концу месяца. А еще выше Дорч-ган-Тойн, один из двух монастырей ордена каликвецев. Ну а в местах, где нет людей, всегда есть иные существа.
Проповедник скривился, точно от зубной боли:
– Дьявольское племя. Ничего хорошего от них не жди. Я бы на твоем месте не лез с ними общаться. Это не Темнолесье, и Софии, чтобы тебя защитить, поблизости нет.
Старый пеликан частенько вспоминал сереброволосую колдунью. Она поразила его воображение, но в этом он не был готов признаться даже себе.
– Буду осторожен, – пообещал я ему.
– Не понимаю тебя. Ведь ты, точно ищейка, последние недели рыл носом землю и внезапно все бросил.
– Ты не прав. – Я снял готовое мясо с огня. – Мне в любом случае надо в Чергий. Просто я иду туда по новой дороге.
Пугало с иронией подняло вверх большой палец. Оно оценило то, как я выкрутился. Но не Проповедник:
– Угу. Если не околеешь на Горрграте. Он и в сентябре может быть завален снегом по уши. Что тогда?
– Лето было жарким, и дождей мало. Большого снега нет, в этом я абсолютно уверен. У меня хватит сил, чтобы преодолеть перевал. Особенно если помогут монахи.
– Больно им надо тебе помогать.
Я начал ужинать, запивая мясо холодной водой, а Проповедник, помолчав, вкрадчиво сказал:
– Цыганский табор уж точно не проходил здесь.
– Тут ты прав, – не стал спорить я. – Но мы с Мириам проследили его путь в Шоссию. Табор пришел из Чергия, перед тем как в стране началась война. И мы оба считаем, что цыган получил темный кинжал там.
– Вот только она со своей уверенностью уже, наверное, в Арденау, а ты залез в глухомань, и эта тропа нисколько не приближает тебя к цели – узнать, откуда у цыгана взялась та богомерзкая железка.
– Но и не отдаляет. В Чергии смута. Обе дороги Константина забиты беженцами, и творится на них дьявол знает что. Здесь же я пройду без проблем, которые мне могут доставить дезертиры, наемники, разбойники и армия. А когда окажусь на той стороне хребта – найду следы табора. Он был слишком большим, чтобы о нем никто не слышал.
Пугало встало, посмотрело во мрак, а затем, шагнув, вышло из круга света и растворилось в ночи.
– В таборе были сотни людей. И этот цыган-колдун… ты даже имени его не знаешь. Как ты проследишь путь мертвеца? Он каждый день мог говорить с сотней человек. Какой из них тот, кто тебе нужен?
– Однажды Гертруда сказала, что зло притягивает зло, друг Проповедник. И не исчезает без следа.
– Только на слова своей ведьмы ты и надеешься.
– Обычно она слов на ветер не бросает, – усмехнулся я.
Проповедник хотел сказать какую-то скабрезность, это было видно по ехидному выражению на его лице, но осекся, так как на свет вышли четверо.
Иные существа. Маленькие, ростом мне по колено, лохматые, в одежде из беличьих шкурок. У них были зеленые глаза с вертикальными кошачьими зрачками и мордочки, очень похожие на ежиные. Двое казались постарше и подошли ближе, когда еще пара неуверенно переминалась на босых ногах возле самой границы света.
Таких я никогда не видел, но они выглядели безобидными, и я сказал:
– У меня есть мясо и немного хлеба.
– Не надо еды людей. Мы просто хотим посидеть у огня.
– Присаживайтесь.
Старшие подошли, сели и, не мигая, стали смотреть на пламя. Другие потоптались в отдалении еще с минуту и присоединились к своим товарищам.
– Не опасны ли они? – спросил Проповедник.
Я покачал головой.
Неспешно покончив с ужином, я сходил к реке, вымыл руки, а когда вернулся, то ничего не изменилось. Четверка продолжала следить за тем, как горят дрова. Мы сидели в глубокой ночи в тишине, пока угли не начали мерцать, и я подбросил пламени новую пищу. А затем, расстелив одеяло, стал готовиться ко сну.
– Ты что? Собираешься спать? – изумился Проповедник.
– А что? – спросил я, и ни один из гостей даже ухом не повел. Для них я словно и не существовал.
– А если, когда ты уснешь, они перережут тебе глотку?
– Я не собираюсь из-за твоих страхов провести ночь без сна. Дорога тяжелая, мне надо быть в форме.
– Дева Мария! Ты такой же кретин, как и все остальные стражи. Половина из вас мрет из-за излишней доверчивости и наивности!
– Нельзя бояться всего, что тебе непонятно. – Меня утомил этот разговор. – Оставь свою панику для более подходящего случая. В конце концов, если тебя так заботит мое здоровье – у тебя есть повод наконец-то побыть не только моей ходячей надоедливой совестью. Если возникнет опасность, просто разбуди меня.
Проповедник возмущенно вскинулся, хотел начать спорить, увещевать и кидаться цитатами из библии, но я враз пресек его атаку, улегшись на расстеленное одеяло и закрыв глаза.
Разбудил меня отнюдь не Проповедник. А молчаливый ночной гость. Только-только начинало светать, угли покрылись серыми лепестками пепла, тепла от костра больше не было, от реки тянуло холодом, и я сильно замерз.
Иной остался один, трое его товарищей ушли, решив не прощаться.
– Огонь – хорошо, – сказал он мне. – Теперь плата за него, кровь Темнолесья. Дальше, там, где уже не растут деревья и по земле ползет ледяной язык, – опасно.
– Опасно? – переспросил я, все еще приходя в себя от тяжелого сна, в котором Гертруда сражалась с Кристиной. – Чего мне ждать?
– Дитя кустов. – Он увидел, что я не понимаю, смешно скривил ежиную мордочку. – Ругару. Троих хозяев овец убил за лето.