Оборот, оборот, оборот, оборот…
С каждым мигом монета все ближе и звонче.
Кто отправил ее в этот странный полет?
Кто пустил за тобой свору жребиев-гончих?
Приковав истомившийся взгляд к небесам,
Напряженно следишь за крылатою медью,
И приученный верить одним лишь глазам,
Ждешь, что честный металл однозначно ответит,
Кем ты сможешь взойти на помост новых дней —
Безраздельным владыкой, слугой или прахом
Погоревших на злом погребальном огне
Бесполезных надежд и взлелеянных страхов.
Но до срока тебе, как и всем, невдомек,
Что монету чеканил лукавый пройдоха,
Твердо знавший: лишь там и туда выйдет толк,
Где не рушится мир от малейшего вздоха.
И какой стороной ни коснется земли
Поистертая в божьих забавах монета,
Сетка медных морщин нарисует твой лик —
Самый главный вопрос на любые ответы.[Здесь и далее стихи автора.]
Часть первая
Туман, слепящий души
Умение уходить — одна из тех жизненно необходимых наук, которые мне было бы небесполезно начать постигать давным-давно. Еще с той минуты, как услышал нечто подобное от тетушки Тилли. Но снежинки мгновений настоящего продолжают таять на ладони вечности, пора прилежного ученичества закончилась, уступив место то азартной, то мучительно скучной чехарде проб и ошибок, а кладовая знаний по-прежнему полупуста. Хотя многие мудрецы считают более правильным говорить: «наполовину полна». Уговаривая свое беспокойное сердце или обманывая остальных страждущих истины? Они не знают причины и не желают знать, безмятежно несведущие. А вот я никак не могу рискнуть и поверить в самого себя. Наверное, потому что всякий раз, гордо поднимая взгляд в ожидании заслуженной награды, вижу, как венец победителя возлагается на новое, но отнюдь не мое чело.
Кто-то возразит: разве так сложно научиться время от времени закрывать за собой двери? Несложно. Ведь есть всего три условия, которые нужно соблюсти, чтобы считаться мастером этого дела.
Выбрать шаг.
Пуховая поступь эльфийских разведчиков и тяжелый марш панцирной пехоты оставляют слишком разные следы и на пыльной дороге, и в чужих сердцах. Призрак невесомых прикосновений способен рассеяться на следующем же выдохе, глубокие шрамы могут остаться навсегда.
Выбрать время.
Нырнуть в утренний туман, обернуться плащом полдневного марева, растаять в вечерних сумерках или стать дуновением ветра в беззвездной ночи? При свете дня уходят уверенные, под утро — нерешительные, на закате — жестокие, ночью… Ночь. Воровское время. Впрочем, иная кража стоит того, чтобы прослыть вором.
Выбрать цель.
Желаешь оставить о себе долгую память или знать вернее верного, что твое имя не вспомнят даже под страшными пытками? Легко устроить и то, и другое. Несколько слов, произнесенных или оставшихся за замком сомкнутых губ, помогут тебе надежнее любого оружия, но сначала должно решить, кем хочешь прослыть, героем или убийцей. Самое забавное, что второе часто оказывается полезнее первого во много раз. Ну а тот, кто не желает ни отнимать жизнь, ни дарить беспочвенную надежду, становится…
Беглецом. Как я.
«Ты так часто убегаешь, что должен был бы уже привыкнуть к собственной трусости», — ворчливо заметила Мантия.
Часто? Пожалуй. Особенно в последнее время. Хотя то, как я уходил из дома, и выглядит настоящим бегством, таковым в полной мере оно не являлось. Мне просто нужно было остаться одному на несколько часов или несколько дней, но даже столь ничтожное стремление не увенчалось успехом. А вот поспешное удаление моего бренного тела из пределов Саэнны более чем подходит под обидное определение. Только сие было не просто «бегство», а «бегство паническое». Но тем труднее признаваться в собственном страхе, пусть и самому близкому существу во всем мире.
Хотя я и в самом деле привык убегать. И вовсе не жалуюсь на обстоятельства.
«А чем же ты тогда занимаешься?»
Хм… Назвать самое точное определение моего состояния?
«Это будет предпочтительнее всего прочего».
Хорошо бы еще ухитриться найти нужные слова…
Что со мной происходит?
Негодую. Злюсь. Ненавижу. Чувствую, что мне нужно либо в яростном бешенстве сыпать проклятиями, либо рыдать горючими слезами, нужно во что бы то ни стало сорваться в бездну какой-нибудь из страстей, предаться телом и душой или гибельному восторгу, или всепожирающему горю. Чувствую, и все же… Не могу сделать ровным счетом ничего, потому что между мной и зарницами желанных пожаров жизни пролегла пустота. Полоска безжизненной и бесстрастной растерянности.
Так что же я делаю?
Недоумеваю.
«Позволишь узнать причину?»
В невинном вопросе Мантии явственно послышалось странно настойчивое приглашение к откровенности. Настойчивое до непристойного нетерпения. Так случается, если поток моих мыслей оказывается слишком расплывчатым для ее понимания. Осталось выяснить, почему невозможность узнать, какие такие раздумья занимают мое сознание уже несколько часов кряду, мучает мою вечную спутницу.
Итак, что виновато в твоем волнении больше, материнская забота или женское любопытство?
«Не разделяй неделимое».
Советуешь или угрожаешь?
«Приказываю. Такой вариант тебя устроит?»
Хочешь поехидничать? Пожалуйста. Только делай это в своей собственной компании.
«Моя единственно возможная компания — ты».
Если в ход не пущены хорошо известные тебе иглы.
«Бррр. Это запрещенный удар!»
Знаю.
«Так ничего и не скажешь?»
Уффф. Скажу. Сейчас. Потому что устать можно не только от крика, но и от молчания.
Набрать полную грудь воздуха и задержать дыхание. Ненадолго, лишь до того мгновения, как свежестью наполнится каждая капелька крови. Выдохнуть, стараясь избавить горло от последних песчинок робости… Все, можно начинать.
Сегодня я понял, что больше не нужен этому миру.
Мантия выдержала скептическую паузу.
«Объяснись».
Неужели тебе не ясно?
«Твое мнение? Вполне. Но мне любопытно знать, из чего оно родилось…».
Из событий последних дней.
«А что у нас было намедни? Я уже и запамятовала. Освежишь память старушке?»
Я имел в виду дни, проведенные в Саэнне.
«Этом душном муравейнике? Я так и знала, так и знала… Ты перегрелся. Нельзя было столько времени находиться на солнце!»
Опоздала со своим предположением: прошедшей зимой Ксо утверждал, что я выморозил мозги. Если он прав, перегреваться было уже нечему, поэтому не причитай понапрасну.
«Пусть так. Выморозил, выжег… В сущности, особой разницы нет. Но у любого сумасшествия есть повод, и я хочу знать, что стало таковым для твоего…».
Маллет.
«И?»
Это повод.
Мантия задумчиво расправила крылья.
«Милый, хотя и угрюмый мальчик. Но ты не провинциальная девица, чтобы сходить по нему с ума».
Если пользоваться твоими словами, я сошел с ума не «по нему», а по его способностям.
«Фью! Ты можешь делать все то же самое, что и он, разве что за небольшим исключением».
Небольшим?
Едва не задыхаюсь от удивления.
Огромным! Он может созидать. Да, с оговорками. Да, используя чужие заклинания. Но он может создавать нечто новое, нечто свое. И, самое обидное, он способен разрушать магические построения, не уничтожая основ.
«По-твоему, это завидная участь?»
Это то, чего я никогда не смогу узнать на собственном опыте! Разве малая причина для зависти?
«Пожалуй, достаточная…».
Она согласилась с моим горестным воплем так неожиданно равнодушно, едва ли не позевывая, что отчаяние мигом переродилось в возмущение.
Зачем Эна свела меня с ним?
«Уверен, что в вашей встрече виноваты именно шаловливые ручки Пресветлой Владычицы?»
А чьи же еще? Она может обвинять хоть весь мир, но без ее ведома под тремя лунами не происходит ни единого события.
«Хорошо, не станем спорить. Допустим, все так и было. А теперь позволь задать главный вопрос: зачем?»
Если бы я знал! Впрочем, могу предположить, что она заботилась о запасном выходе на то время, когда меня…
«Не станет?.. — Мантия задумчиво вздохнула. — Что ж, вполне разумно. В самом деле, для того чтобы быть уверенным в достижении цели, нужно предусмотреть хотя бы два самостоятельных и независимых пути к ней…».
С появлением Маллета мое присутствие в мире становится необязательным, а если задуматься, то и вовсе… Ненужным.
«Не забывай, что он, как и ты, существо единственное и неповторимое, по крайней мере пока».
Его дар может перейти к его детям, в отличие от… Он будет унаследован. Обязательно будет.
«Согласна. Но когда это случится? В первом поколении? Во втором? В десятом? Мир может и не успеть дождаться».
Сейчас у него полно времени, а потом…
Я ведь тоже могу не дождаться того урочного часа, когда по-настоящему понадоблюсь. Просто умру однажды от старости и останусь пребывать в дреме небытия, пока кто-нибудь из драконов не окажется настолько сумасшедшим или отчаявшимся, чтобы решиться на воскрешение Разрушителя. Но уже не меня, а кого-то другого. Может быть, во сто крат лучшего, чем я, вот только…
Мне-то будет все равно. Нет, мне уже все равно.
«Ясно. Ты все-таки подхватил эту мерзкую хворь, и когда только успел…».
Какую еще хворь?
«Самую человеческую из всех возможных. Ревность. Впрочем, стоило ли ожидать иного, если с людьми ты проводишь намного больше времени, нежели с представителями других, более достойных общения рас».
Хочешь сказать, я ревную? Кого? К кому?
«А вот это хороший вопрос. С очень простым ответом, как и полагается всему истинно хорошему».
Она удовлетворенно замолчала, словно смакуя гениальность собственных умозаключений, и так увлеклась избранным занятием, что я вынужден был снова повторить свой вопрос, на сей раз гораздо спокойнее и много заинтересованнее:
Так кого и к кому я ревную?
«Ревнуешь мир. Ревнуешь к миру».
Такое возможно?
«Конечно. Возможно вообще все».
Не говори загадками!
«В Маллете ты увидел своего соперника в борьбе за любовь мира. Сначала тебе было даже радостно сознавать, что кто-то еще может выполнять твою грязную работу, но потом… О, потом тебя настиг неподдельный страх! Как же так, подумалось тебе, на том игровом поле, где ты безраздельно властвовал все это время, появился новый игрок, а это означает, что придется делиться».
Чем? Я никогда не желал власти. Я бежал от нее, открещивался, отказывался, отбивался. Разве нет? Я могу отдать ее целиком, лишь бы кто-то согласился принять сей сомнительный подарок.
«При чем тут власть? На свете есть более заманчивые сокровища, — хихикнула Мантия. — Ты желал любви. Ты видел, как Нити любят ласку чутких пальцев Маллета, а сам вспоминал, с каким надрывным стоном они встречают твои прикосновения, и теперь, когда каждая из Нитей перестала быть для тебя безымянной частью Гобелена, обретя лик одного из тех, кого ты знаешь с самого детства, ты…».
Хватит!
«Больно?»
Она спросила не только без тени ехидства или насмешки, но и без намека на сострадание: так могло бы разговаривать существо, знающее о жизни лишь по чужим, противоречащим друг другу рассказам, а потому сопоставляющее в одной и той же фразе все возможные значения. Все сразу.
Да. Больно, фрэлл меня подери!
Наверное, подобные чувства испытывает старый муж молодой жены, украдкой подглядев, как его возлюбленная наслаждается негой чужих объятий. Меня Нити принимают с покорностью жертвы, Маллета — с азартом и нетерпением. И если раньше я мог мечтать и надеяться на чудо, то теперь понимаю: иного, нежели страх в чужом взгляде, мне не дано.
Но мы с Мантией всегда подходим к решению проблем разными путями: я — лирическим, она — практическим.
«Одного не могу понять… Ты уверяешь меня и себя, что не хочешь причинять вред драконам, так почему же не принимаешь существование Расплетателя как подарок? Как награду за долгое ожидание? Почему, вместо того чтобы начать наслаждаться жизнью, ты надулся, как мышь на крупу? Мир намекнул, что Разрушитель может быть свободен. Разве это не замечательно?»
Эй, эй, подожди! Я не успеваю столь же быстро забежать вперед и посмотреть на препятствие с другой стороны. Свобода?
«Самая что ни на есть. Полная и безграничная. Ты можешь идти куда захочешь, делать все, что только заблагорассудится, и не думать ни о капризах богов, ни о причудах магии…».
Примириться с отставкой? Положим, я смогу это сделать. Но о чем же тогда мне думать? С того самого дня, как мне стало известно мое предназначение, мои мысли ни минуты не были…
«Свободными», — тоном, отрицающим возможность возражений, закончила мою фразу Мантия.
Наверное. Но и сейчас, после того, что ты сказала… Я не могу поверить. Не получается.
«Вспомни, ты же думал о пустоте, верно? Пустоте, отгораживающей чувства?»
Хочешь сказать…
«Именно. Просто ты впервые увидел свободу без груды масок, вот и не признал».
Вытоптанное поле, на котором не растет ни единой травинки? Ты это называешь свободой?
«Будущее, девственное и прекрасное в своей непредсказуемости, вот что такое свобода. Владычица отпустила тебя».
Отпустила…
Прогнала. Дала пинка под зад, но постаралась сделать это за чужой счет, а не лично. Неужели ей что-то мешало появиться самой и сказать, глядя мне в глаза: можешь быть свободен, парень, нашлась игрушка тебе на замену. Конечно, я бы обиженно потребовал объяснений или, напротив, начал выторговывать более выгодные условия моего «освобождения», но…
Точно! Именно поэтому Эна и не пришла. Разве верховная богиня мира обязана перед кем-то оправдываться или кому-то уступать? Только добрая воля и желание побаловаться могли заставить девчонку встретиться со мной. Девчонку… Как я мог забыть? Она же ко всему прочему еще и ребенок, а дети имеют обыкновение бросать и забывать навсегда даже самые любимые игрушки. Значит, нужно радоваться, что еще легко отделался.
Почему же мне кажется, что я потерял больше, чем приобрел?
«Потому что до этого момента ты не владел ничем, кроме навязанного извне долга. Зато теперь… Теперь двери твоей кладовой открыты для новых сокровищ!»
Предлагаешь ограбить кого-нибудь?
«Не надо понимать все слова так прямолинейно, — притворно смутилась Мантия. — Хотя, если учесть, насколько легковесен твой кошелек, ограбление могло бы помочь нам быстрее всех прочих способов обзавестись деньгами».
Да, с монетами дело обстоит печально. Можно даже сказать, горестно и прискорбно. Но моих сбережений хватит на переправу через реку, и, надеюсь, все прошлые заботы согласятся остаться на покинутом берегу.
